Как жаль, что дальше двух-трёх поколений мы ничего абсолютно не знаем о своём родословий.
Родословное древо Кожемяко переплелось с ветвями древа Барабановых, это девичья фамилия моей жены.
В неполном этом родословии описано лишь то, что посчастливилось почерпнуть мне из рассказов родственников и моих собственных воспоминаний.
Мой прадед по отцовской линии в середине XIX века жил в Черниговской губернии большим родом. Все там, от мала до велика, занимались выделыванием кожи и делали колёса для телег. Своё ремесло прадед и его сыновья знали хорошо, и поэтому заказов у них было много.
Сыновья увеличивали свои семьи. Прадед старел, и ему с каждым годом всё трудней становилось управлять большим, разросшимся хозяйством. Тогда он решил отделить сыновей. На старом дворе остались те, кто умело выделывал кожу животных, а во вновь построенные дома пошли те, которые славились изготовлением колёс и телег.
Так наш древний род выбросил две ветви: Кожемяки и Колесники. Эти прозвища затем
оформились в фамилии.
Задолго до издания царского Указа о выходе крестьян из общин и переселения в малолюдные земли Сибири и Дальнего Востока (Столыпинская аграрная реформа была принята позже, в 1906 году) прадед решил поискать счастья в далёком краю. Через губернское начальство получил отходную на двух своих старших сыновей Степана и Петра. У Степана было трое детей — Иван, будущий мой отец, Михаил и дочь Ефросиния. Так в 1902-ом году отправилась из Черниговской губернии очередная партия переселенцев на
Дальний Восток.
Ехали и на лошадях, и по железной дороге, и на пароходе, и шли пешком.
Добрались они до Приамурской земли только через год. Остановились на берегу неугомонной горной реки Бурей. Сначала жили в небольшой, наскоро построенной землянке. Затем срубили дом, обзавелись скотом, лошадьми. Стали постепенно прибывать и другие переселенцы из разных мест России. Деревня разрасталась, и дали ей название Николаевка, в честь первого поселенца Николая.
Через два-три года в эту далёкую таёжную деревню прибыло несколько семей из Белоруссии. Среди них был и мой дед по материнской линии Степан Комков с восьмилетней дочерью Татьяной, будущей моей матерью. Большую часть пути они ехали уже по железной дороге. Поезд остановился на большой железнодорожной станции, где дед хотел купить в привокзальной лавке какой-нибудь гостинец дочери, она была с ним. С покупками замешкались и не заметили, как их поезд с теплушками отправился. Тогда дед пошёл к станционному начальству и рассказал о случившемся. Там с пониманием отнеслись к этому и посадили их в подошедший скорый поезд.
— Когда мы с отцом зашли в вагон этого поезда, — вспоминает мать, — я ахнула от красоты. На полу лежали ковры, на стенах висели зеркала, и люди ехали там важные, в чинах. Одному из них отец рассказал о цели своей поездки. Этот господин оказался проверяющим, ехал он на Дальний Восток узнать, как обустраиваются переселенцы на новых местах. А когда скорый поезд догнал наши теплушки, дед с моей будущей мамой пересели в свой вагон.
Доехали до города Нерчинска, что в Забайкалье (Нерчинск был основан в 1653 г. как острог). Дальше прямой дороги на Дальний Восток ещё не было. Железнодорожная
магистраль проходила через Маньчжурию, что на севере Китая, к побережью Тихого океана, к портам Владивосток, Дальний, Порт-Артур. Называлась эта дорога КВЖД, Китайско-Восточная железная дорога. Она была построена Россией в 1897-1903 годах. В 1952-м советское правительство безвозмездно передало правительству КНР права на эту железнодорожную магистраль.
Чтобы доехать до Приамурья, переселенцев пересадили из вагонов на пароход и везли по забайкальским рекам, затем и по широкому Амуру, к Благовещенску, который в 1856 году основан был как Усть-Зейский военный пост.
В то время в Благовещенске было всего несколько каменных домов на главной улице, идущей вдоль Амура. А на остальных улицах дома были деревянные, с плотными заборами и высокими подворотнями. Жили там в основном купцы и промышленники.
В городской конторе дед встретил того господина, с которым познакомился в скором поезде, когда догоняли теплушку. Он посоветовал деду ехать на Бурею. Там, говорил он, хорошие равнинные места, там легче будет разрабатывать землю. Сопки и горы покрыты строевым и деловым лесом.
А через Бурею в недалёком будущем будет строиться большой железнодорожный мост, где в зимнее время, когда сворачиваются сельскохозяйственные работы, деревенские мужики смогут прирабатывать на строительстве плотины и магистрали.
В Благовещенск стекалось много переселенцев. Там они, как и мой дед Комков, получали безвозвратную денежную ссуду. На полученные деньги дед купил корову, лошадь, телегу, конную сноповязалку и небольшой набор плотницкого инструмента. Весь скарб везли на телегах, сами же шли пешком до Бурей — это двести километров. Только на седьмые сутки прибыли на место. Там деда направили в небольшую деревню Малиновку. Она располагалась на правом берегу реки. В ней уже обосновалось с десяток семей.
На ровных местах разрабатывали пашни под хлеб и сенокосные угодья. В реке и её притоках, заводях было много всякой рыбы, водоплавающей птицы. В сопках полным-полно разного зверья. На таких привольных местах переселенцы по-настоящему почувствовали себя свободными хозяевами.
Между двух прибрежных деревень Нико-лаевкой и Малиновкой началась прокладка Дальсибирской железнодорожной магистрали.
Через неугомонную Бурею начали строить большой железнодорожный мост. Зимой мужики возили на лошадях камень на строительство плотины. Получали хорошие деньги. За сезон зарабатывали столько, что купленного товара хватало вдоволь. Приобретали в основном сельхозинвентарь: конные косилки, грабли, жатки, молотилки, а также ткани и одежду. На продукты денег тратили мало, так как был свой хлеб, мёд, мясо на подворье. К тому же богатые дичью и рыбой тайга и река обеспечиАли неплохое подспорье в питании.
На этом строительстве два Степана, два моих будущих деда Кожемяко и Комков познакомились. У Степана Кожемяко был сын Иван, время которого уже подошло к женитьбе, а у Степана Комкова дочь Татьяна была на выданье.
— Отец часто намекал мне, — вспоминает мать, — что у него есть на примете хороший хлопец, который был бы неплохим зятем. Но я этому не придавала значения, так как была ещё молода и выходить замуж не собиралась. Но несмотря на это отец всё-таки привёз твоего будущего батю. Я тогда ещё не знала, что отец привозил его на смотрины.
— А через несколько дней, — продолжает мать, — опять приехал этот хлопец и стал просить моей руки. Только тогда я узнала, что зовут его Иваном, что он с двух лет рос с мачехой, о которой шла недобрая слава. И я ему отказала. Однако Иван вскоре опять приехал и со слезами на глазах начал просить меня выйти за него. Сквозь слезы он сказал: «Если у меня неродная мать и я рос с суровой мачехой, то теперь все девки побоятся за меня замуж выходить». Мне стало его жалко, и я дала своё согласие. Но в тот год нас не обвенчали, так как мне ещё было мало лет. И только с наступлением совершеннолетия состоялось венчание...
Отец с матерью прожили жизнь в дружбе и согласии. Вырастили и воспитали восьмерых детей. Последним ребёнком в 1933 году появился на Божий свет автор этих строк.
Когда разразилась Первая мировая война, отца моего 
призвали на службу в Царскую армию. На передовой его ранило в правую руку. После лечения в военном госпитале ему дали небольшой отпуск — на побывку домой. Отец привёз несколько фотографий, где он запечатлен в солдатской форме.
По окончании Первой мировой войны отец вернулся домой. Но скоро Дальний Восток оккупировали японские интервенты (1918 — 1922 г.г.). Много деревенских мужиков ушло в партизаны. Отец неоднократно помогал им перевозить оружие. Делалось это обычно ночью. После очередной такой перевозки кто-то донёс об этом японцам. Рано утром отца вызвали на допрос. Японский офицер вложил ему в рот пистолет и требовал сказать, куда и сколько отец перевёз оружия. Но кто-то из деревенских, кто был в доверии у японцев, объяснил офицеру, что отца ночью там якобы не было, таким образом это спасло отца.
В то время на деревне мужиков было мало. Оставались в основном женщины с детьми и старики. Японские самураи занимались мародёрством и приставали к русским женщинам. Наша мать в то время была ещё совсем молодой. И резко отличалась от своих сверстниц нежными чертами лица, ярко-голубыми глазами и немного сросшимися чёрными бровями. Чтобы не привлекать внимание японцев, она надевала всякое тряпьё, вымазывала лицо сажей и притворялась больной старухой.
...Большим бедствием пришла на деревню коллективизация крестьянского хозяйства. Вначале она проводилась на добровольных условиях. И тогда в нашей деревне вступило в
колхоз всего лишь пять-шесть семей. А с 1932 года коллективизация носила уже откровенно насильственный характер. Мой отец долгое время не вступал в колхоз. По этой причине ему дали большую контрактацию. Это своеобразный «договор» в кавычках между крестьянином и государством по закупке «излишков» сельхозпродуктов.
На самом деле крестьян насильно заставляли сдавать зерно. Так поступили и с нашей семьёй. Отец отказался от такой большой контрактации, так как из-за сильных дождей хлеба повымокли. Но сверху было указание: во что бы то ни стало сдать хлеб государству в определённый срок. К нам приехали из НКВД и арестовали отца прямо в поле. Хлеб оставался на корню неубранным. Тогда местные власти создали комиссию, которая убрала наш хлеб. Комиссия намолотила пшеницы наполовину меньше того, что предписывалось в контрактации. Не говоря уже о том, что надо ж было оставить хлеб на пропитание большой семье и ещё засыпать зерно на семена. Но несмотря на это отца судили в деревне показательным судом. Многие односельчане выступали на суде и просили учесть, что не мог отец выполнить такую большую поставку государству, вот ведь молотила комиссия и утайки ж не было. Однако отцу незаслуженно дали девять лет тюремного заключения и отправили отбывать в Благовещенск.
По окончании суда опять к нам приехала комиссия, чтобы забрать то, что ещё имелось: муку, сало, мёд. Намеревались забрать корову, телят и свиней. Но старшие братья держали скот в поле, на выпасах и долго его домой не пригоняли. Комиссия опечатала наш амбар и с награбленным уехала.
В Благовещенске мать ходила по адвокатским конторам и искала, чтобы кто-нибудь походатайствовал за отца. И нашёлся справедливый юрист, который объяснил матери, чтобы она привезла из сельсовета справки: в каком количестве комиссия намолотила зерна и в каком была контрактация. У адвоката появились весомые доказательства для пересуда. Отца освободили через год. Пришёл он опухшим от голода.
Дед Комков долгое время не вступал в колхоз. В 1937-ом к нему домой пришла комиссия и стала его агитировать вступить. Дед был глубоко верующим человеком, и в доме у него весело на стенах много икон. Кто-то из агитаторов упрекнул деда: икон, дескать, много, а вот портретов Ленина, Сталина нет. На это дед ответил, что антихристов ему не надо. На следующую ночь деда по доносу забрали и увезли. Мать сильно плакала по своему отцу. Она предугадывала и говорила нам, что он уже не вернётся никогда.
Деда действительно расстреляли.
Я хорошо помню, как началась Вторая мировая война. Мне было тогда восемь лет, и до сего времени детская память многое сохранила. Помню, как по радио объявили, что Германия, в нарушение мирного договора, напала на нашу страну. В тот же день в колхозе «Бурейский партизан» (там застала нашу семью война) прошёл митинг. Выступали ораторы, что-то говорили о войне, о силе и несокрушимости нашей армии. Заверяли, что война долго не продлится. За считанные недели разобьём Гитлера! Никто из женщин тогда не плакал, никто ещё не представлял по-настоящему масштабов той войны, что принесёт уйму горя, слез, страданий.
Мы, довоенные пацаны, в тот вечер, когда в колхозе проводился митинг, тоже играли «в войну». В те годы это была самая распространённая игра. «Немцев» в нашей игре ещё не было. Были «красные» и «белые». Старики же говорили: если дети играют в войну, она обязательно случится, дети предчувствуют её.
Вечером мать помолилась за всех нас, детей. В семье кроме меня было ещё три взрослых брата. В первые же дни их всех призвали на фронт. Помню: все дни, сколько шла война, мать всегда молила Бога уберечь их. Материнская молитва, по-видимому, дошла до Бога: все вернулись живыми. Но больше всех досталось второму брату — Александру: он всю войну находился на передовой. Однако с фронта пришёл невредимый, как и остальные братья. А вот в семье Василия Горбуна, соседа нашего, все три сына погибли на фронте.
Мне хорошо помнится, как приносил почтальон (почему-то почтальон, а не кто-нибудь из военкомата) похоронки. Они были отпечатаны на тонкой жёлтой бумажке. Одну такую бумажку почтальон попросил нас, пацанов, отнести тёте Клаве Маслюковой, у которой убили мужа. Видать, он не первую в тот день вручал похоронку и уже не мог больше перенести вида тех страданий, которым был ежеденевно свидетелем: плач, причитанья.
Из нашей деревни на фронте погибло всё же меньше людей, чем во время «ежовщины» и «бериевщины».
С первых же дней война дала о себе знать. В магазинах сразу же не стало ничего. На базарах подскочили цены. Подорожали в основном продукты питания. За булку хлеба можно было выменять пару хороших туфель. За ведро картошки — приобрести овчинный полушубок, тулуп или валенки. Очень дорогими были иголки, нитки. Промышленность для населения их не выпускала. Всё шло для пошива обмундирования солдатам. Всё — на фронт! Помню, моток ниток равнялся по стоимости лыжам или детским салазкам, а иголка — ведру картошки.
Хлеб давали по карточкам. Их было несколько цветов, в зависимости от того, кому они предназначались. На работающего — один цвет, на неработающих — другой, на детей — третий. Самой непопулярной была карточка зелёного цвета, на неё давали всего двести граммов хлеба.
Дома мы делили хлеб на равные части. Этим обычно занимались старшие сестры — Шура или Лена. Я всегда просил у них дать мне кусочек, где больше корочек. Такой хлеб дольше жуёшь и дольше ощущаешь его во рту.
Каждый двор в селе облагался налогом. Платили за корову, за свиней, за яблони, что росли в саду? за картошку, за пчёл и даже за кур. Себе практически ничего не оставалось.
В колхозе трудились бесплатно, за «палочки» — трудодни, которые ничем, по сути
дела, не отоваривались.
Отец работал в колхозе плотником, делал сани, телеги, рубил дома, подковывал лошадей и т.д. С раннего утра и до позднего вечера трудился он за «палочки». Однажды принёс заработанную за них треть мешка зерна. И это ему заплатили по итогам целого года!.. Отец бросил мешок у ног матери и с обидой сказал:
— Уйду, больше работать бесплатно не буду.
— Уходи, Иван, я тебе давно уже говорила, что сейчас повторяется то, что было раньше, когда у нас отобрали весь хлеб, а тебя ещё и арестовали.
Тёмной ночью отец ушёл из дома. Мать знала, где он скрывается, а нам ничего не говорила, боясь, что мы можем среди других детей проговориться.
К нам несколько раз ночью приходили из милиции за отцом. Допрашивали мать и нас всех. Мать говорила, что за пуд немолотого зерна, который он заработал в колхозе за год, отец работать не будет. У него золотые руки, и он в другом месте найдёт себе работу за другую оплату.
Как выяснилось позже, отец скрывался в каком-то леспромхозе. Жил и работал
в тайге лесорубом. Однажды он передал попутной машиной мне лыжи, по мастерству изготовления я узнал, что их сделал отец. Школьные пацаны, мои сверстники, завидовали мне и расспрашивали, где достал такие хорошие лыжи. По совету матери я отвечал, что купили на базаре. Но долго этими лыжами я не попользовался. Мать или из-за нужды, или чтоб никто не догадался, что их сделал мой отец, выменяла их на моток ниток.
...В нашей школе висело два лозунга: «Религия — опиум для народа» и «Всё — для фронта!» Первому мы не придавали никакого значения, а вот к другому были все школьники причастны. Весной собирали лекарственные средства: берёзовые почки, хвощ; летом — ромашку, подорожник, цветы подсолнуха; осенью — плоды шиповника. Всё это сушилось, затем учительница запечатывала их в посылку и отправляла в аптеки для фронта.
Тетрадей не было, писали на старых книгах, газетах. Вместо чернил употребляли порошок из красного кирпича, пепел сожжённой резины, сок голубики, брусники.
...Когда отец ушёл из колхоза, у нас отобрали огород. Оставили нам пятнадцать соток вместе с усадьбой. А усадьба у нас была большая. Ещё в старину, до советской власти, отец выстроил на ней большой дом, несколько сараев, баню, выкопал колодец. Все отведённые сотки занял двор. Садить огород у себя нам не разрешили, и мы сажали всё в поле. Километров за пять-восемь разрабатывали землю, носили на себе картошку. Причём это делалось втайне от председателя колхоза. Ведь если б он узнал об этом, беды опять не миновали бы. Или заберёт весь урожай, или налоговые органы по его заявлению поднесут такой штраф, что вовек не расплатишься.
Штрафовали за всё. Если забили домашнее животное, например, кабана, а шкуру не сдали государству — штраф. Однажды мы зарезали подсвинка и смалили его на огороде, за сараями, чтобы с улицы никто не видел. А через огород шёл председатель колхоза. Он увидел нас и позвонил в район. Приехал налоговый уполномоченный и преподнёс нам такой штраф, что сам кабан не стоил того. Штраф был за то, что мы не ободрали шкуру с подсвинка и не сдали её государству. Поэтому в деревне некоторые ухитрялись смалить свиней прямо в доме, а к утру успевали выбелить всю квартиру.
Вот как нелегко жилось нашим селянам, как, впрочем, и всем, кого захлестнуло лихолетье.
Весть об окончании войны застала нас за посадкой картошки. Прибежала соседка и с поцелуями начала обнимать мать.
— Татьяна! Война закончилась! Все бегут в колхоз на митинг! А вы что, радио не слушаете?
Радио у нас и у многих ещё не было, и мы ничего не знали о Победе.
Мать стала на колени, заливаясь от радости слезами, начала целовать землю, нашу кормилицу. И мир воцарился на земле благодаря ей, кормилице.
Осенью в деревню стали возвращаться фронтовики. Кто пришёл без ноги, кто без руки, а кто — целым и невредимым, но почти у всех на гимнастёрках были нашивки — знаки ранений. Вслед за фронтовиками пришли из тюрем некоторые односельчане. Наш сосед Михаил Дегтярёв, отсидевший за то, что не пошёл в колхоз работать. Дед Игнат Жуков, схлопотавший срок за то, что, работая в колхозе, в шутку однажды сказал своим же мужикам: «Не было Совета, не видела жопа света. Появился Совет — увидела жопа свет».
Не вернулись наши однофамильцы — дед Кожемякин с сыном Андреем, три брата
Иванченко, три брата Маслюковы, их отец и многие, многие другие, арестованные как «враги народа» — по доносам.
Не дождалась своего верного мужа Карпа Даниловича Барабанова моя будущая тёща Екатерина Степановна. Ежовщина его расстреляла. А за что?..
Так же, по царскому указу, молодой Карп, как и многие другие переселенцы, приехал на Дальний Восток из Могилёвской губернии. Поселился он на берегу той же бурливой реки Бурей, в Николавке. Сначала жил в землянке, затем в наскоро построенном доме. Но со временем построил большой, добротный дом. Срубил его на бетонном фундаменте, крышу накрыл оцинкованным железом, окна обложил деревянной узорчатой резьбой. В дом сделал два хода: один парадный, для гостей, с высоким крыльцом и стеклянной верандой, а второй — для хозяйственных нужд. Во дворе поставил амбар для хранения зерна, несколько сараев для скота, конюшню. Все эти постройки Карп делал сам, без наёмников. В его умелых руках спорилась любая работа. Благодаря трудолюбию и хозяйственной разворотливост он первым на деревне купил конную косил у, грабли, жатку. Первый патефон и велоси были также у него. А своими красавцами
лошадьми он славился на всю округу. В выборе покупки он не ошибался никогда.
— Если покупает ткань, — припоминает тёща, — то в выборе не уступит ни одной женщине.
Однажды Екатерина Степановна показала мне кусок такой ткани, которую он покупал за год до своего ареста в подарок единственной дочери Зинаиде. Это была цветная бумазея, изукрашенная большими букетами роз. Она пролежала в сундуке тридцать шесть лет, сохранив первоначальную яркость и привлекательность.
Сундук, где хранилась эта ткань, был обклеен газетами. Одну такую газету я осторожно снял. Называлась она «Земледелие», орган сельсовета. Эту газету Карп Данилович выписывал один из всей деревни. Из газет он узнавал, что в недалёком будущем будут создаваться коллективные крестьянские хозяйства, где все будут работать сообща, а заработанное делить поровну. Такой метод работы и оплаты не нравился Карпу.
— Он не раз предлагал мне, — рассказывает Екатерина Степановна, — чтобы мы уехали на какое-то большое строительство, в низовья Амура. Его туда приглашал железнодорожный мастер, с которым он был знаком ещё со
времён строительства плотины и моста через Бурею. Но я отказалась. Говорю ему: куда ж нам ехать, ты сам посуди, дом у нас большой, всё в нём и на дворе есть, живём на зависть другим... Не поехали. Остались на месте.
Когда же организовывался колхоз, Карп Данилович в числе первых вступил в него. Отвёл туда лошадь, корову, перевёз на колхозный двор амбар, косилку, молотилку. На одном из колхозных собраний его, как самого грамотного в деревне и умелого хозяина, избрали председателем. Дали этому колхозу название «Бурейский партизан». Более пяти лет он возглавлял это хозяйство. Но ежовщина подобралась и к этому руководителю. В 1938 году Бурейским НКВД он был арестован и расстрелян как «враг народа».
К этому неутешному горю на Екатерину Степановну свалилась ещё одна беда. Старший сын Пётр учился в это время в Благовещенском сельхозтехникуме. Там его начали допрашивать и требовать, чтобы он отрёкся от родного отца. Однажды его вызвали в городской отдел НКВД, где следователь положил перед ним пистолет и потребовал, чтобы он подписал бумагу об отречении от отца.
— Я ничего подписывать не буду. Отец мой — честный труженик и никакой не враг народа,
— заявил Пётр.
— Тогда пойдёшь вслед за своим отцом, — пригрозил следователь.
Но тут случилось непредвиденное. Сильный порыв ветра настежь распахнул створки окна, и лежащие на столе бумаги разлетелись по всему кабинету... Оперативник быстро стал их собирать, и в этой суматохе Пётр выскочил в раскрытое окно и, прижимаясь как можно плотнее к стене, побежал вдоль здания. Из окна раздалось несколько выстрелов. Юноша сообразил, что если б он побежал прямо, то его настигла бы пуля. Бежать на улицу тоже было нельзя, там его сразу же найдут, и он запрыгнул в оконный проём подвала этого же здания. И только глубокой ночью осторожно выбрался оттуда.
Скрывался он в другой деревне, у своего надёжного приятеля-однокурсника. Через него Пётр узнал, что из органов приходили в техникум и разыскивали его. Друг возил Петру учебники, и тот самостоятельно занимался. К очередной студенческой сессии, когда всё немного успокоилось, Петра, как отличника учёбы и комсомольского вожака, допустили продолжать занятия.
-А дома у Екатерины Степановны оставалось ещё трое детей. Все односельчане сочувствовали
этой женщине. А вот новое руководство колхоза относилось к ней недоброжелательно. Её обязывали печь хлеб для колхозников, находящихся в поле, и кроме того работать ещё наравне с другими женщинами. А ведь до этого было так: кто выпекал хлеб, тот на другие работы уже не ходил.
— С меня драли две шкуры, — в сердцах вспоминает Екатерина Степановна, — как с жены «врага народа». А если попрошу дать мне лошадь, своих-то отдали колхозу задарма, огород вспахать или привезти дров из леса, то мне выделяли её в самую последнюю очередь. А однажды опять приехали из НКВД. Описали всё имущество и скот, который ещё оставался от того, что сдали в колхоз. Быстро собрали собрание и требовали голосовать, чтобы всё моё хозяйство конфисковать. Все боялись тогда возражать милиции. Только твой отец Иван Степанович, — собеседница кивнула в мою сторону, — да ещё дед Жуков выступили на собрании в мою защиту.
Спасибо им. Хозяйство моё уцелело. Но после этого твоему отцу и деду Жукову
доставалось от местных властей. Отец ваш попал в немилость к вновь избранному
председателю. Тот постоянно припоминал ему судимость за невыполнение советской
контрактации. Поручал вашему отцу самые тяжёлые физические работы, а платил мало. А ведь отец ваш был честным, прямым, великодушным, работящим человеком. Плотницкие и столярные работы — будь это постройка дома, изготовление колёс, телег, саней — всё это в колхозе держалось на нём. Крепкого костяка был мужик! А за дедом Жуковым председатель установил слежку, и однажды за бранное слово в адрес властей его арестовали.
Но несмотря на все тяготы и лишения, Екатерина Степановна подняла на ноги остальных детей. Младший сын, который был наречён в 1926 году именем великого вождя народов Иосифом, после смерти Сталина сменил своё имя на Николай. Не хотел он носить имя того, по чьей вине был расстрелян не только его отец, но загублено было немало человеческих душ. В 1939-ом летом за два ночных рейда в нашей деревне НКВД арестовал сорок колхозников. Все погибли в ГУЛАГе. Забирали даже отцов вместе с сыновьями.
Позже Николай Карпович напишет письмо в Амурское областное управление КГБ с запросом по делу своего отца. Вот копия ответа КГБ:
Комитет государственной
безопасности СССР
Управление по Амурской
области
10.09.90 г. № 6-41
г. Владивосток,
ул. Пушкинская, 52 - 42
Барабанову Николаю
Карповичу
Уважаемый Николай Карпович!
На основании Вашего заявления, направленного в наше Управление, нами внимательно изучено архивное уголовное дело, по которому одним из обвиняемых проходит Ваш отец —- Барабанов Карп Данилович, родившийся 13 октября 1887 г. в дер. Уваровка бывшей Могилёвской губернии, русский, из крестьян-бедняков, беспартийный, малограмотный, ранее не судимый, проживающий до ареста в селе Николаевка Бурейского района Амурской области, работавший в колхозе «Бурейский партизан» председателем.
По свидетельству людей, хорошо знавших Карпа Даниловича, и согласно отрывочным сведениям из материалов дела, Ваш отец на Дальний Восток приехал в 1917-18 году (на самом деле приезд был на много лет раньше. Н.К.) и поселился в с.Николаевке. С 1922 года работал в сельском хозяйстве. В 1930 году вступил в колхоз со свои^г середняцким хозяйством. Был кузнецом, последнее время перед арестом работал председателем колхоза. К труду
относился добросовестно, характеризовался только с положительной стороны.
Карп Данилович был арестован 12 августа 1938 г. Бурейским РО НКВД. 15-16 августа были арестованы еще четыре его односельчанина (родственники Маслюковыи братья Ивченко). Всем арестованным было предъявлено стандартное обвинение в том, что они «являясь активными участниками кулацкой контрреволюционной повстанческой организации, участвовали в подготовке вооруженного восстания и проводили антисоветскую пораженческую пропаганду».
В деле имеется единственный протокол допроса Вашего отца, датированный 16 октября 1938 г., из содержания которого явно видно, что оно не соответствует действительности, хотя там имеется подпись допрашиваемого лица. Сами язык и стиль данного документа говорят за то, что он сфалъсифицирован, там нет и ссылок на конкретные факты преступной деятельности. Иных документов обвинительного характера в отношении Вашего отца не обнаружено.
На основании обвинительного заключения Амуроблуправления НКВД без дат постановлением ТройкиУНКВДпоДВКот31.Ю.38 шесть человек
из семи проходившихподелу, в том числе Барабанов К.Д., приговорены к расстрелу. Приговор приведен в исполнение 16 ноября 1938 г.
31 августа 1940 г. зам,прокурора Амурской области Панков в своем заключении отклонил жалобы родственников осуждённых Ивченко Е.И. иБарабановаК.Д,, посчитав, что обвинение подкрепляется материалами, имеющимися в деле, и что решение Тройки — правильное.
К пересмотру данного дела вернулись только в 1958 г. после поступления заявления Ивченко Софьи Ивановны. В том же году поступило и ваше, Николай Карпович, заявление.
После проведения тщательной проверки по представлению прокуратуры 8 сентября 1958 г. Президиум Амурского областного суда постановление Тройки УНКВД по ДВК от 31.10.38 г. в отношении 7 лиц, проходивших по делу, отменил и дело производством прекратил за отсутствием в их действиях состава преступления. В том же месяце Вам была направлена справка о реабилитации Карпа Даниловича.
В то время в силу различных причин Вам не сообщили всю правду о случившемся. В начале 1989 г. в связи с изменившейся обстановкой в стране, наше правительство приняло решение обнародовать эту горькую правду. Поэтому мы сейчас имеем возможность сообщить Вам подробности о дудъбе вашего отца, извещение о смерти которого, с указанием истинных
причин и даты, Вы получите из отдела ЗАГСа Бурейскогорайисполкома, куда нами направлено соответствующее извещение.
К сожалению, уважаемый Николай Карпович, мы не можем Вам указать место захоронения Вашего отца, т.к. отметок об этом в архивных делах не имеется. Поиск мест захоронения жертв массовых репрессий ведется нами с опорой на общественность.
Бывшие сотрудники Амуроблуправления НКВД, причастные к фальсификации подобных дел, в 1939-40 годах за уголовные преступления и грубейшие нарушения законности осуждены к различным мерам наказания, а особо отличившиеся организаторы и активные исполнители были расстреляны.
Уважаемый Николай Карпович, мы хорошо понимаем, что нашим ответом разбередили старую рану у Вас и у Ваших близких. Разделяем Вашу боль и, скорбя вместе с Вами, мы считаем восстановление справедливости ко всем жертвам массовых репрессий своим нравственным долгом.
С уважением —
Зам.начальника Управления А.П.Трегуб
КОПИЯ Герб СССР
Свидетельство о смерти
Гражданин — Барабанов Карп Данилович умер — 16 ноября 1938 г. (Тысяча девятьсот тридцать восьмого года) в возрасте — 51 лет, о чем в книге регистрации актов о смерти 1958 г. декабря месяца 22 числа произведена запись № 49.
Причина смерти — расстрел.
Штамп: «Восстановлена»
Место смерти: город, селение, район, область, край, республика — не установлено.
Место регистрации — Бурейский ЗАГС п. Новобурейский Амурской области (местонахождение органа ЗАГСа)
Печать:
Дата выдачи 15 сентября 1990 г.
Исполком Бурейского районного Совета народных депутатов Амур. обл.
Заведующий отделом
(бюро)
записи актов
гражданского состояния
подпись (Санина)
Отдел Записи гражданского состояния
1-ЖО №422125
МТ Госзнака 1988
И в заключение - стихи фронтового поэта Юрия Белаша:
Всё в жизни временно и переменно
Усвоив эту истину простую,
я потому и ни о чём, наверное,
подолгу не грущу и не тоскую.
Уйдёт одна — придёт другая радость.
Уйдёт одно — придёт другое горе.
И этот заколдованный порядок
никто и никогда не переспорит.
Земной — я принимаю всё земное.
Всё меряю его величиной.
И потому я знаю, что со мною
до самой смерти не случится ничего.
Важное приложение
ВОЗВЕСТИ НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ ГИГАНТ ЭНЕРГЕТИКИ И ГОРОД ЛУЧЕГОРСК
— такая задача была поставлена 40 лет назад министерством энергетики и электрификации СССР, и в 1965 году началось строительство Приморской ГРЭС и Лучегорска.
Об этом — статья бывшего работника Стройуправления Приморской ГРЭС, жителя Лучегорска с 1966 по 1996 г. Николая Ивановича Кожемяко «В лучистых горах».
В ЛУЧИСТЫХ ГОРАХ ( ДОЛГОЖДАННЫЙ КИЛОВАТТ)
Приказом министра с 1 февраля 1966 года было образовано самостоятельное строительное управление Приморской ГРЭС.
С этого времени со всех концов Советского Союза посыпались письма желающих приехать в Приморье. Почта ежедневно приносила до двухсот писем! А когда ЦК ВЛКСМ объявил стройку Всесоюзной ударной комсомольско-молодёжной, то с Украины, из Белоруссии и Прибалтики стала приезжать первая молодёжь. Для них уже были готовы общежития барачного типа. Одновременно возводились пять пятиэтажных капитальных общежитии со всеми коммунальными удобствами. Был открыт учебный комбинат, где можно было в короткий срок получить строительную профессию, но многие парни и девушки хотели учиться ещё и в вечерней общеобразовательной школе. Тогда стояла задача: каждому дать десять классов образования.
Вечерней школы в молодом посёлке ещё не было. Я поехал в Пожарский отдел народного образования, чтобы договориться о её открытии. Там развели руками: идея хорошая, но нет преподавателей. Пришлось беседовать с инженерно-техническими работниками, имеющими высшее образование, убеждать их после основной работы учить молодёжь. Многие откликнулись. Каждый выбрал себе любимый предмет. Инженеры Ефременко и Павленко взяли на себя физику и математику, заведующая детсадом Марченко — географию. Мне пришлось давать уроки по истории и обществоведению в 8-10-х классах. Узнали, что у бригадира-отделочника жена — педагог-литератор, её поставили директором первой вечерней школы.
Росла молодёжь и росла стройка. Среди болот, непроходимой мари с полчищами комаров, мошки и всякого гнуса возводились главный корпус ГРЭС, вспомогательные объекты и ствол первой дымовой трубы. К этому времени в посёлке уже было выстроено несколько многоэтажных жилых домов. Заработали магазины, столовые, детские сады, клуб, больница, профтехучилище, музыкальная школа. Указом Президиума Верховного Совета РСФСР районный центр из села Пожарского был перенесён в Лучегорск.
В конце 1973 года начались пусковые операции на первом блоке ГРЭС. Строители, монтажники и будущие эксплуатационники трудились с большим энтузиазмом, зачастую сутками не покидая рабочие места. Цель у всех была одна: досрочно сдать первый энергоблок.
Для оперативной работы был создан пусковой строительный штаб. Возглавлял его представитель министерства, начальник московского Главвостокэнергостроя Николай Яковлевич Тарасов, который был наделён правами министра. В то время ему уже шёл семидесятый год, это был крупный специалист, обладающий глубокими знаниями и опытом строительства тепловых электростанций и незаурядной памятью. На пусковой период он вызвал в Лучегорск несколько первых руководителей других главков министерства энергетики, управляющих трестами, многих начальников строительных управлений этого же главка.
Как генеральный подрядчик строительное управление объединило около двадцати субподрядных организаций. Штаб координировал работу всех подразделений. Стояла задача: сдать в текущей пятилетке на Приморской ГРЭС первые энергоблоки. Штаб заседал
три раза в сутки: утром, вечером и в
полночь. Вопросы решались оперативно, всё расписывалось по часам и даже по минутам! За выполнением — строгий контроль. Обстановка — как во время войны на передовой.
Пуск первого энергоблока Приморской ГРЭС состоялся 17 января 1974 года. В 17 часов 34 минуты местного времени был дан ток.
В последующие годы коллектив наращивал производственные мощности. Почти ежегодно сдавались в эксплуатацию новые энергоблоки. С развитием производственных мощностей строился и хорошел Лучегорск. Возводились жилые корпуса и объекты социально-культурного назначения.
Через десять лет со дня пуска первого энергоблока, согласно государственному плану, был уже сдан восьмой энергоблок и достигнута проектная мощность первой очереди флагмана энергетики Дальнего Востока — Приморской ГРЭС.
С особым теплом вспоминаю наших первооткрывателей. Это начальники строек Юрий Тюленев, Артём Короткое, Юрий Тилла, главный инженер Генрих Сорокин, старший прораб Лидия Акулова, механики Иван и Виктор Павленко, Виктор Ушаков, бригадиры и рабочие Валентин Легостаев, Борис Поздняков, Валентина Вейкина, Любовь Ступина, Юрий Марискин, первые директора ГРЭС Владимир Зорин, Олег Онищенко, начальники электроцеха Борис Губин, Виктор Быков, управляющий трестом Дальэнергострой Евгений Корольков и многие-многие другие. Все они оставили заметный и неизгладимый след в истории строительства Приморской ГРЭС.
Опубликовано с личного разрешения автора.
