Второй час Александр Сергеевич Черемисов сидел на балконе в инвалидной коляске и, дымя дешевой сигаретой, порою вслух, но больше про себя размышлял не о делах вообще, а о своих делах, скопившихся за долгое время жизни в памяти, как хлам в чулане нерадивой хозяйки. По прожитым годам он скорее старик чем человек в годах, а по набору жизненных поворотов, разворотов и событий - давно уже мудрец, и хотелось ему упорядочить и привести в систему свои дела-делишки с обидами и страстями давно минувших лет. Полезный и нужный опыт оставить потомкам в стихах, непутевую прозу жизни тоже оставить, но в себе, да так чтобы она не путалась под ногами и не мешала ему жить. Все остальное - глупость и вздор, безжалостно вышвырнуть в мусорный бак и забыть. К чистке жизненных дел подталкивали не только годы, но и состояние треснувшей вдоль и поперек души. Подвести итоги бытия на грешной земле и понять мотивы своих поступков в разных жизненных ситуациях он считал святым делом.

Нынче погода была под стать настроению – сырая и скверная. Серые, почти невидимые холодные тучи плотно закрыли небо со всех сторон и, какой уж день сыпался из них занудный мелкий дождь. На улице холодно. Во дворе лужи и грязь. В поселке унылая тишина: ни воробей тебе не чирикнет, ни кошка не мяукнет. Пьяницы и те протрезвели, попрятались по гаражам и подвалам, туда, где тепло и не каплет за ворот. Разогнала она и вечно колготящийся народ по теплым комнатам их малосемейки, обеспечив ему, инвалиду, тишину и возможность добраться в гордом одиночестве до самых сокровенных закоулков собственной памяти.
Черемисов умиротворенно вздохнул:
– Странная штука жизнь. Еще пять лет назад он готов был уложить весь мир к своим ногам, только потому, что был счастливее всех смертных на земле. А то. Районная комиссия утвердила его проект стелы, посвященной памяти погибших воинов на острове «Даманский». Потом началось строительство. Вокруг него засуетилась, вскипая жизнь, и он в полной мере ощутил повышенное внимание к своей особе. То и дело его о чем-то спрашивали, советовали, предлагали. Кому же не понравится, когда идея автора материализовывается на его глазах, а энергия задуманного тобою замысла волнует души земляков. От такого дела и голова кружится, и крылья за спиной растут …
Теперь его творение величаво и торжественно стоит в тишине городского парка. И всякий живущий на этой земле человек может придти, склонить голову перед величием подвига солдат армии и бойцов пограничников, отстоявших в 1969 году рубежи Родины, положить цветы на памятные плиты, подумать о праведности собственной жизни. Приходит народ поклониться не только памяти погибших героев, но и таланту человека-ваятеля сумевшего перевести подвиг прошедшего времени в память нынешних поколений. Тогда, несмотря на проблемы со здоровьем, он был счастлив, горд и уверен в бесконечной череде счастливых дней. Казалось, жар-птицу держал в руках, а что осталось?
Поход по долинам и взгорьям своей жизни в поисках личных побед, поражений, грехов, с анализом и поиском оправдательных вариантов, на которые, быть может, он не обратил внимания в те, прошедшие годы, он совершал не в первой. Пытался понять – могло бы иное событие, канувшее в Лету, изменить его жизнь в лучшую сторону, доведись начать ее снова с истоков.
И только было настроился человек на глубокие исследования собственных ошибок с абстрактными вариантами их исправления, как у подъезда, под балконом, послышался простуженный голос старухи-соседки. Удивился, и тот час понял, что пришел конец его уединению и быть может намерениям потому, что к одной бабке, подтянуться остальные старушки, а при их полном сборе шуму будет...! Инвалид досадливо крякнул:
– Надо же, им и холодина нипочем. Одно дело собраться по теплу и в удовольствие, потолковать о важных делах. И совсем другой поворот чесать языки в непогоду.
Вскоре, как он и предполагал, подошли другие соседки преклонного возраста. Начались дебаты при полном, как сейчас модно говорить, консенсусе. Невольно он стал прислушиваться к их голосам, пытаясь понять тему дискуссии любительниц легкого разговорного жанра, которые не прочь посудачить ни о чем и обо всем сразу.
От скуки одиночества и тоскливого расположения духа они часто собираются по вечерам на часок-другой у этой скамейки – перемыть, кому надо и не надо косточки, поболтать, о чем попало, но чаще – расслабиться, выпустить пар, разгрузить себя разговорами на любую интересную тему. Удивление вызывало то, что сегодня собрались они под моросящим дождем в середине серого, как небо, дня.
«Может, будут обсуждать какое-нибудь экстренное сообщение ТАСС, о еще какой- нибудь монетизации льгот для «облегчения» жизни пенсионеров», – подумал Черемисов, невольно напрягаясь.
Видеть он старушек в своем нынешнем положении не мог, вот до инсульта, когда на своих двоих ходил, другое было дело. Зато в такую погоду он хорошо слышал женщин – позволяла акустика. По звукам, доносящимся снизу, пытался представить их действия: скрежет – потянули лавку на железных лапах от дождя под козырек над входом в дом; скрип и оханье – усаживаются; покашливают, знать проверяют и настраивают голоса.
Наконец затихли. «От дождя спрятались. – Отметил старик, – теперь наверняка сдвинутся плотнее для сохранения тепла, как делают куры в ненастье. Укутаются бабушки в старые детские одеяльца, что принесли с собой вместо пледов, и примутся толковать о былом и настоящем. Ага, открыла сходку, громким и скрипучим голосом, Анна Сергеевна – в прошлом учительница младших классов»:
– Разверзлись хляби небесные – ни ангелам, ни людям. У ангелов-то, защитников наших, наверное, крылья намокли, летать не могут и доложить в небесную канцелярию о том, что тут у нас деется некому.
Идею о небесных защитниках тут же подхватила Алла Анатольевна и затараторила, пулеметной скороговоркой:
– Спят, наверно, где-нибудь в тепле и ни сном, ни духом не ведают, что у нас, у людей, в слякоть все болячки вырываются в свободный полет: кости ноют, суставы скрипят, сердечное давление поминутно скачет. Словом ни охнуть, ни дух перевести, хоть ложись и помирай. Разве ж это жизнь?
Оживилась и включилась в дебаты аудитория. Капитолину Андреевну, которую в округе звали бабой Капой, слушали добродушно и сочувственно. Её довели до белого каления молодые соседи, которые где-то добыли кассету с записями песен прошлого века и крутят ее в магнитофоне круглыми сутками. Восьмидесятилетняя Капа ругалась:
– Чтоб им ни дна, ни покрышки. Хорошие песни, спору нет, но от рева музыкальных колонок включенных, наверно, для форса, на полную мощность, в ушах гудит, голова пухнет, свет не мил, а им хоть бы что. День и ночь магнитофон орет на всю свою немерянную мощь, – «…у природы нет плохой погоды, всякая погода хороша…». Еще и сами подпевают, бесенята.
Бабульки поддержали бывшую обмуровщицу котлов:
– Вызывай, Капа, ментов. Нечего им, лоботрясам, даром народный хлеб проедать пусть с этими малохольными соседями разбираются, и наводят порядок.
Между делом – пока о милиции толковали, бабки провели быстро, оперативно и жестко свой разбор содержания слов упомянутой песни. Тут мимоходом досталось на орехи всем: автору, композитору, исполнителю, а заодно и молодым меломанам-соседям. Черту под темой подвела Галина Антоновна, бывший комендант женского общежития:
– Это же надо. Одни додумались песню сложить, не продумав действия погодных выкрутасов на немощные наши тела, другие крутят ее денно и нощно – ни сна тебе, ни отдыха, пусть их комар забодает. Беспредельщики. Нет, видите ли, для них плохой погоды. Надо сказать участковому, пущай соплякам хвоста накрутит! Тут из-за смуты небесной нутро выворачивает, смертушка порой в глаза накатывает, а им песни крутить? Идиоты…
– Не на шутку разошлась Антоновна, а ей-то волноваться нынче нельзя, – переживал инвалид, – месяц назад увозила её «Скорая помощь» с обширным микроинфарктом, теперь волноваться совсем не моги, иначе каюк, не выдержит сердечко…
Хотел, было вмешаться, да передумал и рассудил:
– Чай не маленькая, должна и сама понимать.
Александр искренне переживал за каждую из них. Раньше, когда он был чуток здоровее, бывало, и советы бабкам давал. В последнее время обдумывать и оценивать все, о чем толковали старушки, не хотелось, да, похоже, и времени не было. Сегодня для него обсуждение их дел шло по принципу – «слушай умные речи соседок, а о своем не забывай…», но краем уха он цеплялся за их разговоры и крутил чужие слова в своих мыслях.
«Наверно они правы» – думал он – «кому, за шестьдесят, да жизнь задалась полосатая, то хорошо, то совсем плохо – это беда. Когда жестокие хвори тело когтями рвут, песню про «мои года мое богатство…» не поют, вспоминают ее без всякого оптимизма и надежды на чтобы то ни было. В нынешние времена таких людей хоть пруд пруди, и живут они по пословице – «Прожил день и, слава Богу, теперь бы дотянуть до понедельника. Как говорится не до жиру…». Тем, кто собственным горбом хлеб насущный добывал, сегодня не до песен. Не по зубам им нынче сахар с гречкой, а завтра, говорят, и картошку по стольнику за килограмм не купишь. Прошли счастливые времена для шахтеров, сталеваров, свинарок с пастухами, сегодня хохочут над ними гоп, поп и топ-менеджеры с силовиками». – Так, не щадя свои нервы и здоровье, докручивал Александр старушенские мотивы.
С бабьих посиделок, вынесли его мысли от дней сегодняшних в свои былые времена. Вспоминать их было томительно сладко и мучительно больно. Влекла к пересмотру прошлых дел стремительно и красиво промчавшаяся молодость, а зрелость колола целым букетом молодецких «подвигов», каждый из которых хотелось потрогать. Хотя в его болезненном положении задевать их было опасно и боязно. Здоровья-то осталось совсем ничего, да и то, что осталось, может от любого нервного толчка уйти в никуда.
Вместе с тем утешали и обнадеживали мысли, что мог бы он прожить свою жизнь и более достойно. Думал – стоит только задним числом покопаться в своей судьбе и что-то сегодня изменится к лучшему. Понимал, что фортуна давно уже от него отвернулась и боготворила, другим, молодым и удачливым, баловням судьбы, потому он сейчас и кувыркается через пень-колоду. А все-таки, несмотря на страхи, мыслью прильнуть к улетевшим годам ой как хотелось…
– В самом деле, – забыв о старушках, стонал в инвалидной коляске мужик, – прокатилась большая часть моей жизни под дорожным катком по ухабам и рытвинам без пользы для себя и близких людей. Бывало, судьба меня как сына лелеяла, но чаще пасынком в бездну швыряла без пощады и жалости. Катила вниз кувырком, да так, что в голове звон, и в костях хруст. Иные годы болью по сей день сочатся. Наверно, всему виною сам. Чудесил в жизни выше крыши. Да что там, всякое бывало. А под черепом стучались клювиками поползней вопросы – можно ли было жизнь прожить без сучка и задоринки, и можно ли было больше оставить после себя хороших и памятных дел??

2

Мысли сами, несмотря на опасения хозяина, потихоньку и незаметно уносились из немощного тела в мерцающие проблески далекого и туманного прошлого, и, догоняя их, что-то шептали губы – мчались они в одной упряжке на свидание с матерью. Когда-то она рассказывала ему о том, как и в какое благодатное время, появился на свет её первенец:
– Родился ты, Саша, в первые минуты апрельского нежно-розового утра пятидесятого года. Хорошая была весна. Вовсю отходили, оттаивали от войны души людей. В города и села все еще возвращались уволенные из военных госпиталей солдаты – израненные и кое-как заштопанные победители 1945 года. При их появлении, взрывалась морем радостных слез семья счастливца. Гремели гармошкой и песней соседи прилежащих улиц, приветствуя сбереженного Богом от смерти солдата – надежду и защиту от всех земных напастей победителя.
Подрастая, Санька замечал, что мать с каждым разом украшала свои воспоминания того утра мелкими подробностями, вплетая в них свежесть и красоту.
– Это был год, – рассказывала она, – когда шепотом любви заполнялись скверы, парки, танцплощадки. В семьях чаще и чаще селились радость, счастье, достаток. Повсюду слышались звуки, запрещенные войной – смех и лепет детей.
В другой раз мечтательно, с затаенной в голосе теплотой и надеждой, она говорила:
– На заре светлого и счастливого времени родила я тебя, сыночек, – любовь свою и надежду. В те дни окончательно отошла от зимней стужи земля: расцвела садами, распушилась зеленью листвы, кружила головы людей полевыми ароматами трав. На все лады в кустах свистели соловьи. Синее небо от края до края волновалось от трелей ликующих жаворонков. Было, похоже, что рожденным в тот день на нашей земле младенцам радовались все земные стихии, предрекая им успех и удачу на все времена.
Потом, когда ее не стало, осознал:
– Повод для веры в земные стихии у нее был еще и потому, что подрастал он разносторонне одаренным ребенком. Все жизненные проблемы, связанные с учебой и возрастом решались мальчишкой сами собой: чисто и гладко. Потому она и решила, что в делах земных помогают сыну силы небесные, и еще больше уверовала в его счастливую судьбу. Незаметно и его утвердила в мыслях о чуде своего рождения. Не учли они с мамой того, что жизнь – штука хлесткая и любит проверять любые чудеса на прочность. У жизни испытание на излом штука прикольная и шутит она ею независимо от погоды в день рождения или крещения. Но, как он мог об этом знать тогда, в начале пути …?
Александр благодарил судьбу за то, что мама воспитала в нем черты характера настоящего мужчины – выносливость, честность, чистоплотность в отношениях с людьми, критический подход к оценке своих и чужих поступков – это наследство от матери, и впитал он его с её молоком. Во все времена жизни у него белое было белым, а черное черным. Друзья, бывало, говорили:
– Саша, нельзя быть прямолинейным, как оглобля. Должна же быть у тебя в характере, как у любого мужика, какая-то хитринка, изворотливость, компромисность в отношениях с друзьями, родственниками, знакомыми…
Он не понимал, чего от него хотят, и продолжал вести себя, как всегда, обрастая друзьями и недругами. Первые уважали за честность и прямоту, вторые терпеть не могли его присутствия в своем кругу по тем же причинам. Изворачиваться не мог, и не хотел, что зачастую портило ему жизнь. Но это было от мамы, и с этим он не желал расставаться. Он никогда надолго не обижался на неё за свои жизненные дела, да и как можно обижаться на человека подарившего тебе жизнь? Мать – дело святое, заслуживающее почитания и уважения.
«Конечно, – думал состарившийся Санька, – не все в жизни было гладко. Не всегда было так, как хотелось. Иногда в спешке, экспромтом, не подумав толком, такое выдавал человеку в лицо, что по истечении времени приходилось краснеть, извиняться, а что толку, дело-то сделано и такой обиженный никогда уже тебе другом не станет. Нет бы, прежде подумать, взвесить, найти верные слова и убедить человека в своей правоте, так нет, все что было на уме летело сразу с языка. Уверенный в собственной непогрешимости ломился в двери напролом, набивая шишки, ломая жизнь себе и людям.
Много раз, ему, взрослому человеку, вспоминалась бабушка Олёна – мать его матери, которая видела недостатки его воспитания, ломку характера переходного возраста, пыталась предостеречь, вразумить внука:
– Смотри, малыш, не потеряй судьбу. Господь в твою голову таланты и ясность мысли вложил, руки тебе дал золотые. Вон даже бабка Полина и та вчера во дворе при всем честном народе обмолвилась, дескать, береги, Оленка, свово Саньку. Бог на семерых таланты ковал, а сам все твоему внуку отдал. Я, было, отмахнулась, а Полина меня остановила и гнет свое:
– Оленка, слышь, что говорю? Кому больше дано с того больше и спросится. Богово дело – это вдохнуть в чада умишко. Наше дело его подарок в нужное русло направить, как арык в знойной степи к крестьянскому полю. Не будете мальчонку в твердости держать, придорожным чертополохом вырастет. Свой умишко во вред себе и людям повернет, а это будет великий грех перед всем честным народом и стыдобушка перед соседями.
И скосив глаза на дочь, добавила:
– Ты, Анна, все на небо и землю надеешься, а его другой раз ремнем драть надо. Упрям, дерзит старшим, дерется с младшими. Неслухом растет. Полина не зря говорит, что в строгости парня держать надо и, подняв перст к потолку, отрезала – не проворонь, Анна, парня!
Мать после бабкиного внушения журила сына:
– Растешь ты у меня легкомысленным парнем. За все хватаешься и все сразу пытаешься сделать, кое-что у тебя получается, но плохо. Любое дело, сынок, нужно делать так чтобы прохожий, совсем чужой тебе человек, глядя на твою работу, остановился, залюбовался, улыбнулся и с теплой душой ушел по своим делам. Этому надо терпеливо и долго учиться. Прости, но в твердости держать тебя не умею, ты, сынок, уж сам старайся, не подводи ни меня, ни бабушку.
Сын старался. Может, и было бы так, как мечтала мать. Но не успел Сашок окончить начальную школу, как случилась беда, которая наложила черную метку на всю его жизнь и по сей день сидит занозой в памяти. Случилась она неожиданно. Мать, зайдя после работы к соседке, застукала ее в жарких объятиях своего мужа, простить, как это многие бабы в те годы делали, не смогла. Случалось такое в ту пору частенько. Как ни крути, а, сколько молодых и ладных мужиков было убито за четыре года войны?
Счастья в личной жизни хотелось всем, а с кем его устроить, коль парни в битвах головы сложили? Наверно, не просто так в сорок шестом году, вернувшийся с войны в родную Чухлому молодой лейтенант Александр Зиновьев в стихотворении «Родина» написал:
… Навстречу по пахоте
Мать босиком.
Серые пряди
Под серым платком.
Руки, что сучья,
Как щели, морщины.
И шепчутся бабы:
Глядите, мужчина!!!
Потому и рыдали по ночам вдовы-молодухи, тоскуя о растерзанной войною личной жизни, что мужиков-то на всю округу раз-два и обчелся. Пели унылые песни, заневестившиеся девки. Самые отчаянные не стесняясь, воровали друг у друга ночи любви с теми мужиками, что вернулись в свои семьи. Ревели в подушки жены, прощая любимых и неверных своих мужиков. Его мать отца не простила и дала ему от ворот поворот.
Вспоминая отца, Александр Сергеевич улыбался:
– Да-а, для маленького Саньки уход бати к чужой тетке, что жила на соседней улице стал трагедией. Что ни говорите, а Сергей Владимирович Черемисов – его отец, был долгие годы для всей дворовой ребятни кумиром. Мальчишки их барака гордились дядей Сережей, подражали его походке и голосу. В своих играх про войну он был всегда для них спасателем и защитником от фрицев, самураев всего мира.
Знала его батяньку вся детвора соседних улиц. Как же – герой войны, грудь звенит от орденов и медалей – от обороны Москвы, до взятия Берлина. Вдобавок ко всему был он и мастером на все руки. Для него починить велосипед какому-нибудь сорванцу или залудить соседям дырку в самоваре было мимоходным делом. Отец без особой нужды не вмешивался в воспитание мальца, коль, что не так, без слов, сурово поведет глазами, пальцем пригрозит и все. Этого надолго хватало. И, надо же, именно батя по сей день стоит живым примером во всех его земных делах.
В те годы была горькая обида на мать. Твердила про любовь к отцу и сыну, а сама через год выскочила замуж, еще через год родила сестру Светлану. И покатилось Санькино детство в домашние няньки, в любовь и заботы о маленькой сестричке. Отчим хорошим был человеком, но пасынок оценивал его с оглядкой на родного папку.
Давным-давно обида прошла, а заноза из детства нет-нет, да и потревожит душу. Казалось бы чего ради ведь сам уже старик? Да-а неисповедимы дела твои, Господи!
Что ни говори, а в детстве и юности жизнь бежала быстро и легкомысленно. Без особых усилий все получалось: школьные предметы усваивал без зубрежек, шпаргалок и списываний, с седьмого класса «косил» на гитаре под Высоцкого, чем сводил с ума подрастающих одноклассниц. Именно тогда известный в их округе блатной бард Федор Нестор, подтолкнул безусого Сашку к попытке стихотворчества. Попробовал. Получилось. И его ранние вирши стала печатать районная газета. Знакомые родителям местные специалисты от культуры и литературы пророчили мальчишке блестящее будущее. В отличие от них, бабушка Олена посмеиваясь, говорила:
– Сдуйся, сдуйся, внучок, не то ненароком лопнешь. Ишь, ты, как загордился щелкопер, на козе не подъехать. В рифму стишок написать и я смогу, а дальше-то что?
Иронию своей бабушки к его раннему творчеству он стал понимать много лет спустя, далеко после того, как ушла она в мир иной:
– Одно дело, подражая кому-нибудь, написать стишок без особых мыслей, и другое дело в четыре строки вложить и жизнь, и смысл этой жизни. К примеру, как в рубаях Омара Хайяма: Мир я сравнил бы с шахматной доской:
То день, то ночь… А пешки? – мы с тобой.
Подвигают, притиснут – и побили.
И в темный ящик сунут на покой.

3

Войдя в возраст, Александр не на шутку увлекся ваянием скульптур из глины и гипса, научился чертить чертежи, прилично рисовать пейзажи и портреты карандашом и маслом. Специально ничему не учился. Все шло от Бога, и за что Александр Черемисов ни брался, все хорошо получалось. Однако в его работах совсем чуточку, можно сказать самую малость не хватало последнего мазка. Он видел это сам, душой чувствовал, а мазнуть не знал где. Мать, а потом и друзья в унисон твердили:
– Есть у тебя к этому делу талант! Сашка, учись!
К сожалению, учеба ему ещё в школе надоела и садиться снова за учебники, когда впереди светила жизнь взрослого человека, ему совсем не хотелось. От друзей отбивался народными самородками:
– Ползунов, братья Черепановы, Левша, что блоху подковал, и без учебы дали миру очень много. Чем я хуже тех людей в двадцатом-то веке?
В конце концов, психанул, на всех и вся разобиделся, сам не зная за что, и решил окунуться с головой во что-нибудь земное. Как говорили в их школе друзья-однокласники – уйти в народ и взглянуть на себя со стороны. Простого созерцания не получилось, в народе-то и пить, и есть хотелось. Случилось так, что собирался отойти от творческих дел на чуть-чуть, а ушел навсегда. Мог стать великим и неповторимым, а стал…?
Сперва уехал в Казахстан к отчиму. Пошел-таки учиться. Для начала на машиниста тепловоза. Выучился и без малого десять лет гонял по стране грузовые поезда – уезжал от себя. Терял данные небом щедроты и от того мучался, не находил себе места на земле. Правда, однажды заметался, забуксовал от тоски по безмятежному времени, потянуло к глине, пластилину, гипсу. Тут же себя приземлил – учится-то, нужно было последнему мазку, последнему сколу из глыбы жизни, а не на машиниста тепловоза. Осознав промашку, менять ничего не стал, решил – поздно. Стал шлифовать до совершенства то, что уже есть. Приумножил самосовершенствование личности тем, что в короткое время освоил профессии слесаря, бульдозериста, шофера – авось пригодится.
В поисках самого себя, меняя стальные колеса тепловозов на автомобильные шины, объехал полстраны. Метался по Азии и Европейской России в поисках правды жизни. За тридцать лет жизни проехал и прожил путь от казахстанского Кокчетава, через Западную Украину и Белоруссию до границ СССР с Финляндией.
Щедро разбрасывал Саша по земле не год иль два, а целые куски своей жизни. На десятки лет ушел в народ и не вернулся в мир литературы. Кто теперь скажет, не погиб ли в его лице знаменитый поэт современности или известный ваятель, а может художник иль просто творец. Все могло быть, а получилось, как есть.
А там пришло время создания семьи. Внезапно и неожиданно для себя, Александр влюбился в свою Джульетту по имени Ольга. Так влюбился, что в глазах светлячки и море по колено. За полгода изменился по все швам человек – дурные привычки в сторону. В дело пошли цветы, романсы и стихи. Его девушка, считал влюбленный парень, была особенной: скромна, тонка, застенчива. Познакомились они в вагоне-ресторане, что стоял в деповском отстойнике, и где мать ее работала каким-то начальником. Пришла она маму проведать, а тут Саша забежал после смены за холостяцкими бутербродами. Глазами встретились и ах…!
Через какое-то время Ольгина мама любовные дела молодых поняла и, поскольку он будущей теще с первого раза понравился, то в какой-то из вечеров на столе, под изысканную закуску появились коньяк и шампанское. Вскорости после пары стопок крепкого напитка и бокала «северного сияния», мама дочку сосватала. С неподобающим ее возрасту пылом и жаром заявила:
– Молодежь, вы подходите друг другу! Не теряйте времени даром и идите в ЗАГС, оформляйте свою любовь бумагами с печатями и начинайте жить полноценной жизнью взрослых людей. Буду ждать от вас внуков. Дарю вам свою квартиру в Хабаровске, – и, чуть заикаясь, – буде-те жить у меня как у Хрис-та за пазухой.
– На Дальнем Востоке благодать, – красиво говорила о своей малой Родине подвыпившая мамаша, – с одной стороны река Амур, с другой тайга с горным хребтом по имени Хехцир, где бродят тигры и олени, с той стороны реки снуют туда-сюда китайцы: есть на чем глаз остановить! Поэтам и художникам всего света, – охала и ахала бабушка его будущих детей, – надо бы ехать в Хабаровск, чтобы увидеть с Амурского утеса панораму заходящего солнца и несущуюся к морю километровой ширины гладь речной воды. Приехать, вдохновить себя этим зрелищем на долгие-долгие годы и, писать, писать, писать...!
До слез он тогда расчувствовался и согласился жениться на Ольге – любовь так любовь. Чтобы было все по человечески
Через месяц у самого входа в храм бракосочетаний невеста, потупив очи, краснея, бледнея и спотыкаясь в словах, чуть слышным шепотком проговорила:
– Саша, ты извини, но я уже была в замужестве, правда гражданским браком, и растет у меня дочь Женечка.
Жених, почитай у ног самого Гименея, от неожиданного подарка подруги врос ногами в асфальт – ни дать ни взять превратился в маленькую копию Александрийского маяка – стоит, глазами помаргивая, а сказать ничего не может. Ему и постоять бы еще в этой позе с полгодика, и подумать хорошенько о человеке, с которым в паре решил шагать по заминированному полю жизни. Но, здесь, скорее всего, интуитивно сработала обида на мать, когда дала она отцу от семьи разворот-поворот. Боль-то все-таки осталась. Когда дело коснулось его самого, он и решил: любовь так любовь, коль вскружила голову, лишила разума так и надо немедля идти в ЗАГС. И остановился поезд его судьбы на железнодорожной станции города Хабаровска. В этом городе он много лет отдавал свой опыт и знания любимой работе. Теща молодой семье не мешала, добывая вагоном-рестораном свой кусок хлеба.
Очень скоро в прозе семейных дел стал Александр замечать, что женушка его, несмотря на то, что у них появилась вторая дочь Танечка, мягко говоря, не совсем верна ему. Расцветает и красится, когда он собирается в поездку. При нем стреляет глазками по сторонам и кокетничает с незнакомыми мужиками. Не к месту и не ко времени распускает волосы, декольтирует грудь. Из таких мелочей сложилось убеждение в нечистых ее помыслах и намерениях. Не раз и не два возникали жаркие перепалки. Пару раз он уходил от неё. Возвращала в семью ответственность за воспитание девчонок, но дело катилось к окончательному разрыву. Сейчас, вспоминая Ольгу, Александр кривил губы и, оправдывая себя, бормотал:
– Тогда я сделал правильно. Уволился из депо – ушел от ночных смен. Стал больше внимания уделять жене, дочкам. Устроился в стройуправление художником, потом завел знакомства с ребятами из городского союза скульпторов и перешел к ним. Здесь, в одной упряжке с Юрием Кукуевым и Владимиром Уфимцевым – известными в городе мастерами своего дела, освоил редкую для этих мест профессию форматора и, с головой окунулся в работу, в дела увековечивания памяти знаменитых современников и людей, обласканных историей времен.
– С делами творческими навел порядок. Можно сказать, что все-таки вернулся блудный сын после долгой разлуки в свой дом, – Убеждал себя Александр, вздрагивая от ощущения того, что несет его память в опасный водоворот того рокового дня. Без всякого напряжения мысли проявлялась перед глазами «картина маслом» из известных анекдотов – возвращается муж рано утром из командировки на сутки раньше…
Ранним утром звонить и беспокоить дорогих ему людей не хотелось. А может предчувствие? Так ли, не так ли, а решил побродить по тихим улицам просыпающегося города. Знал, что через пару часов Женечка побежит в школу и откроет дверь. Около восьми поцеловал у дверей квартиры ребенка и вошел в дом.
Екнуло сердце. В прихожке стояли чужие мужские туфли, висел на вешалке чужой пиджак. В глазах потемнело. Шагнул в спальню. Ярость охватила до затмения, такого он себя больше никогда не помнил, хотя… – это будет потом. В то утро погожего дня он наверно удавил бы руками похотливого пижона в своей постели. Стянул его на пол и поволок к дверям. Тут-то в бой мужиков вмешалась его милая и ласковая Оленька. Хрястнула она муженька по голове его же туристическим топориком. Быть бы ему в тот час покойником, да не суждено было. В дело вмешался случай. Не рассчитала женщина траекторию тамагавка. Сначала топор врезался в дверной косяк, расщепив его надвое, а на излете, рикошетом, зацепил голову Александра Сергеевича, проломив ему череп. Два месяца возились с ним нейрохирурги и отремонтировали без особого ущерба для здоровья. Правда, забыли доктора перекрыть черепной пролом под кожей металлической пластиной, а может, денег у них не хватило на титановую пластинку. Времена-то наступали ой-ой-ой.
Пока его лечили и штопали, Ольга собрала детей, прихватила обиженного любовника и скрылась в неизвестном направлении. Такой вот случился любовный роман с его семейной жизнью. Теща плакала:
– Прости ее, Саша, посадят ведь дуреху, что с детьми будем делать? И меня прости, не сказала тебе, что она у меня на юбку больна. Думала, перебродила молодость, остепенилась девка, а оно видишь, как получилось. Прости ее, Саша.
Он ответил несчастной женщине:
– Тебя, мамаша, пускай Бог прощает, а с Ольгой я сам разберусь…
И начал он поиски своей семьи. Нет, не ради мщения. Обида, обидой, а детей нужно было на ноги ставить. Понимал, что чужому дяде, хоть и милому их мамаше, они не нужны. Да и на кого было обижаться? Когда-то слышал в общежитии от соседей-украинцев присказку, – «бачили очи, шчё брали, так и лупайте до конца своих рокив», видно коснулась народная мудрость и его самого.
Заглянув смерти в глаза, вспомнил Саша слова Николая Островского: – «Нужно так прожить жизнь, чтобы не было мучительно больно…», для него это значило найти детей, жену и попытаться склеить жизнь заново. Только через год он разыскал их в Лучегорске. Быстрей не получилось. Это сейчас есть Кваша с телепрограммой «Жди меня», а тогда найти человека было сложно.

4

Тем временем под балконом кипели страсти нешуточные. Серебряным колокольчиком звенел от напряжения голос бабки Дарьи, которая прибилась к товаркам из дома напротив и, спотыкаясь в труднопроизносимых словах, гордо делилась с соседками своим происхождением, убеждая их и себя в родословной небылице:
– Мы местные, почитай уже аб-ригены в четвертом колене, почти нанайцы, можно сказать ар-р-истократы этого края. Мои деды приехали в эти места из самой Читы, в тыща восьмистатых годах, а потому, наверно, имеем право на повышенное внимание властей, и достойную пенсию…
«О чем бы ни говорила баба Дарья, а всегда ее речь заканчивались повышением пенсии. Припекло видно старуху». – Приводя мысли в порядок, после событий четверть вековой давности, отметил немощный человек.
Слушая дальше «фантастические» изыски о родословии уважаемой в их округе семьи бабы Дарьи, Александр Сергеевич хмыкнул и, приглушив смешок, с иронией, тихонько произнес:
– Дает старуха. В прошлом месяце отмечали ей семидесятипятилетний юбилей, так она, что-то говорила о тибетских родственниках, а нынче куда махнула? Надо же еще чуть-чуть и, пожалуй, не сегодня так завтра, впишется в родословное древо кого-либо из Нерчинских декабристов или Бурятских лам. Ну, ни дать ни взять – потомок Чингизхана. Наверно, блаженны люди верующие в придуманные собою мечты и живущие в личном, иллюзорном, кругу идей и желаний.
С трудом, но вернул мужичок ход мыслей от Дарьиных фантазий в историю своих забот-переживаний конца прошлого тысячелетия:
– В девяностых годах ушедшего века казалось мне, что проживу лет до ста среди чудного амфитеатра из сопок, покрытых осенью и зимой звенящим золотом дубовых листьев, и кудряво изумрудных в другие времена года. Проживу в самом центре арены природного архитектора насыщенной сладкими медовыми запахами среди простецких и мудрых людей. Мечтал и корни запустить в уссурийскую землю, родив на ней сына, и посадить свой сад из реликтов тайги. Были, были у него мечты о сладостной жизни в здешних эдемских местах.
Приятной памятью кольнул сердце девяносто первый год – его переезд из шумного Хабаровска в миниатюрный, чистенький и симпатичный Лучегорск. Здесь все было рядом: работа, школы, детские сады, магазины. Тайга и сопки манили и зазывали в свои загадочные дебри. Белки прыгали по балконам, цыганили кедровые орешки у прохожих. Городок для своих старожилов был жизнью, и песней, воплощенной мечтой и судьбой. Он небольшой, но просторный. Его жители, чуть больше двадцати тысяч, разместились в пятиэтажных хрущевках семи микрорайонов на берегу рукотворного озера-водохранилища, которое со всех сторон прикрывали невысокие сопки. Еще двадцать лет назад здесь с оптимизмом работали его создатели. Счастливо люди жили в застойные времена развитого социализма, песни пели, – «и про парней холостых на улицах Саратова…, и цветущих на Марсе яблонях и, … миленький, ты, мой возьми меня с собой», много в те времена они знали хороших и умных песен. Они и сейчас их помнят, но не поют – время не то, и что-то изменилось в людских отношениях.
Здесь все пожилые люди – первостроители, знают друг друга в лицо и по имени. И кто чего стоит тоже знают. Они уважают в человеке человека. Не приведи Бог и случись с кем беда, помогают всем миром. В такой вот дружелюбный уют занесла его судьба после черепно-мозговой травмы. Вспоминая по настоящему добрые времена жизни, он, не замечая того, улыбался и сырому небу и своим мыслям. Почему бы и не улыбнуться счастливому времени.
Убеждая себя в правоте своих поступков, он никак не мог смириться с потерями и неудачами прошлых лет:
– В тот раз я спокойно поговорил с сожителем жены, и он без лишнего шума уехал в свой город. Я тогда себе на горло наступил, сам себя изнасиловал ради соединения семьи в одно целое. Не лицемерил. Просто сумел зажать эмоции, ревность и самолюбие в комок и трезво смотрел на вещи. Превратил себя в подобие лысого ежа и простил жену. Мало того, так еще и прощения у нее попросил за ту памятную для нас обоих ссору, из-за которой я чуть было не погиб. И дал слово забыть о ее прошлых грехах.
Помирились. Сняли квартиру. И зажили, полной чашей. Он открыл свое частное предприятие с гордым названием «Славяне» по производству высокохудожественной гипсовой плитки. Продукция разлеталась влёт, потому опять работал сутками – копил деньги на черный день, квартиру, машину, содержание семьи. Ольга занималась дочками…
Но, через какое-то время снова стал замечать в ее поведении необъяснимые для несведущего человека отклонения. Перепугался. Понял – черные зерна измены стали прорастать и в этом чистом поселке. Вспомнил слова тещи о болезни дочки и поехал в Хабаровск. На другой день пошел в поликлинику на консультацию к гинекологу. Рассказал без утайки о семейных делах и попросил совета. Женщина-доктор сказала:
– Если все, что вы рассказали мне, правда, то у вашей жены признаки эротомании. Не воевать с нею надо, а лечить у психиатров. Не пугайтесь это не смертельно. Положите ее в клинику для обследования и уточнения диагноза, после чего вместе подумаем о том, что делать дальше. Торопитесь. Медицинское обслуживание дорожает с каждым часом…
Александр сознавал угрозу, нависшую над семейным благополучием. С деньгами было туго, а для лечения их нужно много. Начал искать варианты приработка и нашел – подвернулся один денежный заказ, за ним другой. Закапала копеечка, но медленно, ох как медленно. Отложил он обследование супруги на потом. Решил:
– Коли от такой болячки не умирают, потерпит. Будут деньги, будет и больница.
К несчастию случилось так, что в какой-то момент все незначительные проблемы производственного, партнерского и финансового плана сами собой завязались в жёсткий и крайне неприятный узел, наехали рэкетиры. Пока узел развязывал, и откупался накопленными сбережениями от беспредельщиков, выскочила, как чёрт из табакерки, женушкина болезнь.
Пришел домой за полночь. Своим ключом открыл дверь. Тихохонько прошел на кухню. Включил свет. Посреди стола полотенчиком что-то прикрыто, решил – ужин. Снял полотенце, и, подкосились ноги, сел – ударом в солнечное сплетение ослепила записка:
– «Ты не виноват. Не обижайся и не ищи. Не получиться у нас дружной семейной жизни. Женя со мной, она уже большая и все понимает. Татьяну заберешь у Светланы Ивановны, опасаюсь дурного влияния на ребенка. Спасибо за все. Целую тебя. Прощай. Ольга».
От обрушившейся обиды, бессилия из-за того, что нельзя ничего изменить опустились руки. Растерялся мужик, разлетелись мысли, помутилось в голове, в глазах завертелись светлячки. Под руки попала отвертка. Не сознавая самого себя, вонзил Александр отвертку в то самое место, которое когда-то забыли хабаровские хирурги прикрыть металлической пластинкой. В мозгах вспышка и мрак ….
Вышел из больницы инвалидом второй группы. Что делать? Отказались ему служить левая рука и нога. За год потерял зубы и сразу превратился мужик в старика, пугающегося собственного отражения в зеркале. Ковылять с тросточкой научился быстро, но это уже было пародией на нормальный образ жизни. В висках день и ночь стучал вопрос:
– Зачем и кому я такой нужен? Чучело! Музейный экспонат.
Одолели темные думы, решил человек, совсем еще недавно мечтавший положить мир к своим ногам, окончательно свести счеты с жизнью. Поковылял в магазин за лезвиями – вскрыть вены. И надо же было такому случиться, – на обратном пути встретился ему священник.
Батюшка Сергий, конечно же, был наслышан о попытке самоубийства и может даже быть, что не случайно пересеклись их пути в этот день. Он и начал разговор:
– Что, чадо мое, гневишь Господа? Гордыня до смертного часа толкает. А ты смирись и прими мир таким, каков он есть. В церковь зайди, лоб на образа перекрести, свечу за здравие поставь. Попроси у Бога прощения. Смотришь, и все образуется. Господь раскаявшихся милует.
Он было:
– Как я дойду?
А батюшка:
– Дойдешь, если о дочери будешь думать. Господь поможет.
Увела его судьба и в этот раз от смерти, и вразумил отец Сергий:
– Самоубийство и убийство, чадо мое, грехи тяжкие, непрощаемые. Господь жизнь тебе сохранил, для того чтобы ты это понял и отмолил у владыки небесного прощение за прошлый грех. Есть у тебя дочка, так и живи ради неё – вырасти, выучи, помоги сделать первые шаги взрослого человека…. Живи на земле чистотою дыша, и твори на земле дела добрые.
Не сразу он дошел до понимания смысла жизни. Когда это случилось, понял:
– Если суждено будет уйти в мир иной, так уходи достойно. Оставь в этом мире свой, пусть крошечный след, который бы, оценили оставшиеся жить люди и могли сказать:
– Нет, не зря коротал свой век на земле Александр Черемисов….
Тот год вернул его к детскому увлечению. Взялся за перо и начал сочинять стихи, шагнув из болотного мрака на обочину жизни, он на одном дыхании написал большое стихотворение «Самоубийца» – исповедь и мольбу о прощении. Слова тех строк и сейчас кувалдой бьют его по обнаженным нервам:
….Я хлам, но не хам.
Я промот, но не скот.
Я вздор, но не вор.
Я не немец, не кореец, не цукареец…
Я мать его…в тот – русский идиот!
Здешние друзья похвалили:
– Самокритично написал. Значит, понял, что жизнь прекрасна, удивительна и стоит за неё побороться.
Они верят в его талант и поддерживают, чем могут – словом, советом, деньгами. Александр загордился удачным началом в поэзии до такой степени, что через какое-то время пренебрег их доверием: стал заглядывать в рюмку, одну за другой палить сигареты, высокомерно язвить коллегам по перу из литературного клуба.
Между тем времена наступали немыслимо трудные. Тяжкие наступали времена. Попробуй-ка на пенсию инвалида второй группы поднимать дочь. Приходилось и волком выть и челом бить, ради куска хлеба. Денег не было даже у здоровых и работающих мужиков. На предприятиях едва теплилась жизнь, большинство из них закрывались, распродавались. Денег не хватало на выплату зарплаты увольняемым рабочим, так, что занять их было не у кого. Хорошо еще, что друзья, коллеги не отвернулись, и с пониманием отнеслись к его творческим и человеческим капризам, не дали на корню зачахнуть маленькой семье. Спасибо им, отзывчивым на чужую беду лучегорцам. Выручил и директор угольного разреза Морев, предложил работу:
– Александр, через полгода сдаем лечебный профилакторий для шахтеров, помоги с художественной отделкой, помощников дам, справишься?!
Вечером он плакал в подушку:
– Знает человек, что при нынешнем положении помощник из него никакой, давно крест на себе в творческом плане поставил. Не раз с досадой о себе думал – «все, конец скульптору-форматору». А тут, Александр, помоги! Издевается негодяй над его увечьями? Кто он после этого?
И тут же обожгла мысль:
– А если верит в тебя человек и хочет помочь!
Решил:
– Доверие директора надо бы оправдать. Чем сопли по подушке размазывать нужно попробовать и в деле проверить способности свои и возможности.
Взялся за чертежи. Большая, сложная работа вернула к активной жизни. Не ахти, какие деньги получил он за неё, но они, заработанные головой и руками инвалида, помогли дотянуть дочь до выпускного класса средней школы и отправить ее на учебу в Хабаровск. Давно его Таня стала мамой, и внучку ему родила. Живут в Сибири, в Нерюнгри. Иногда звонят и шлют посылки. И зять, мужик что надо. Бывая в командировках, заходит с приветами и подарками от дочки и внучки. Спасибо им, помнят старика….


5

Серым летним днем с серой тенью своей – своим двойником, беседовал не оправившийся от недавнего инсульта Александр Черемисов. Ходить не получалось, а вот думать и мечтать мог. Теперь, цепляясь за жизнь всеми уцелевшими членами, он скороговоркой частил в адрес воображаемого двойника, не давая тому и рта раскрыть:
– Если смотреть с вершины прожитых лет, уважаемый, то судьба твоя делится на три реальных этапа. Если угодно, – Сашино житие состоит из трех эпох.
Первые тридцать лет, исключая детство с его обидами, – были у меня затянувшимся холостяцким этапом с возможностью выбора жизненного пути по талантам, или, как у всех. Выбрал ты, брат, последнее. Бабушка Олёна наверняка бы сказала:
– Живешь, внучок, как все живут, и будь счастлив. Сам выбрал свой путь, и сам его прошел, как мог, а коли что не так, уж не пеняй на зеркало... Никому не известно чтобы из тебя получилось, выбери ты другую дорогу…
Оно и в самом деле, годы до тридцати лет были светлыми, безоблачными, беззаботными. Куда хотел туда летел, менял одну за другой профессии, любил весь мир и мир любил меня. Союз объездил, свет повидал и себя показал, что еще человеку для полного счастья надобно?
И по женской части накапливался опыт, однажды, в юные лета, даже женился по любви на светлой своей Алёнушке. Все по закону сделали и, должно быть, правильно сделали. К сожалению, папа у неё был генералом и восстал против зятя. Он, было, собрался за любовь воевать, да жена поняла, чем война эта кончиться. Спасая его, подала на развод. Слава Богу, никого не родили.
С тех пор жил в общежитиях – в людском водовороте страстей и событий. Жил как все жили в те времена – кутил, грешил и счастлив был. Было бы здорово так прожить и всю оставшуюся жизнь, да не дано было…
Завертелись, было, каруселью вокруг него сомнительные друзья. Появлялись с получки: пили, ели, орали и ссорились до тех пор, пока у него не кончались деньги. После чего шумная ватага тихо, как приведения, исчезала в житейском омуте, и появлялась вновь с аванса. От них нахватался он вредных привычек и стал сквернословить, грубить, дебоширить. А что прикажете делать? Молодой, красивый, без лишних хлопот и забот парень, да еще и при деньгах – это же мечта легкомысленных красавиц и таких же пустых друзей, имена которых давно растворились в закоулках памяти.
Слава тебе Господи, сумел от них откреститься. Из той матершинной лексики ничего не осталось, кроме общедоступного выражения эмоций – «эх, ёлки-палки»!
Вторая часть моей жизни на треть короче первой будет. Здесь собрались двадцать лет унижений и боли семейного человека. В эти годы природа сполна расплатилась с баловнем судьбы за все молодецкие грехи и ошибки. Отыгралась по полной программе. Показала, кто в доме хозяин, испепелив в душе открытую веселость.
Здесь я, в конце концов, чтобы уйти от увеличения душевного хлама, прикрыл огрехи характера отторжением семейного счастья и остался один. В эти годы познакомилась душа моя с трагедией и комедией собственной жизни. Именно в эти времена, проявилась во мне нездоровая любовь к самому себе, к своему литературному дару. Скорее всего, это был не я, а чужой человек из мифов о втором «Я», камуфлирующий таким поведением мои физические недостатки. Я понимал глупость его действий, но поделать с ним ничего не мог. Было бы справедливо, чтобы и Мир платил мне той же монетой, но в Лучегорске лежачих не били…
Последнюю часть моей жизни я бы назвал нелепой эпохой стареющего инвалида. Здесь я ударился в детство от двух до пяти – совсем ребенок. Все должны обо мне заботиться за мой вклад в культуру захолустного района.
– Как ни крути, – растолковывал он своему двойнику, – а внес я свою лепту в это дело. Посуди сам, бывший профилакторий «Атлант» сделали районной поликлиникой и нынче в ней с утра до вечера толкутся люди, любуясь красотой созданной моим умом.
В городском сквере стоит моя мемориальная стела памяти Даманским событиям.
С моей помощью создавался и работает литературный клуб «Ласточка», и совсем недавно коллеги по перу издали книжку моих стихов.
Я понимал, что мои любительские работы, несоизмеримо малы и ничтожны в сравнении с профессиональным трудом местных строителей, художников, тех же учителей, врачей и энергетиков. Людей, которые постоянно и незаметно, не выпячиваясь, всю свою жизнь сеют вокруг себя лучшее, доброе и вечное. Эти скромные люди, тихо работают никем незамеченные, и счастливы, от простоты душевной. Понимал, а что мог с собою поделать? Личные амбиции – греховное дело, но как быть? Без них-то даже в историю Лучегорска не протиснешься, в этой очереди ломают копья совсем бездарные «деятели» властных ветвей, куда уж нам инвалидам. Тоскливо только и болит душа о моих взрослых детях. Другой раз кричит криком душа:
– Детки мои, отзовитесь, боль мою притушите!
Тем временем у бабушек закончилось время общения. По голосу Галины Антоновны, он понял, что расходятся старушки, она кричала уже в серую мглу:
– Эй, Капка, ты на Серегу стукни участковому, пусть приструнит меломанов. И сама скажи соседу – если хочет слушать кассету нехай ложит маг под одеяло вместо Оксанки своей и балдеет с кассетой балбес непутёвый.
Та отозвалась, уже издалека:
– Да ну их всех в болото, нехай слухають пока не надоест. Может у энтой молодежи судьба-планида такая.
– Все я да я, и все мое, да мое. И что еще за планида такая? – Удивлялась тень-двойник, добросовестный слушатель Сашиной исповеди, – и ты, Александр Сергеевич, пока не поздно засунь свое прошлое в болото. Что о нем думать, коль не двадцать тебе лет и нельзя ничего изменить.
Еще через мгновение, наверно, утвердившись в собственной правоте, тень добавила:
– Да, да, в болото, до самого дна. Иначе, Черемисов, не выживешь…!