Второй день на косе, чуть выше устья Килоу - притока реки Бикин - под скромным навесом из китайского полотна два мужика чинили лодочный мотор. Старый "Вихрь-30", выпуска давних времен, если и уступал своим хозяевам по возрасту, то ненамного.
Все плохие слова и слова сочувствия в адрес когда-то могучего движка были сказаны. Надежда на реанимацию его сердца угасла, как только выяснилось, что причина неполадок кроется в свечах. Запасные были взяты из дома, но не из того ящика, и оказались такими же негодными, как и отказавшие.

На третий раз перебрали его, каждую деталь проверили, все, что считали ненадежным, заменили, смазали, продули — нет, не заводится. Приходилось ждать лодку, спускающихся вниз или поднимающихся выше соплеменников или инспекторов рыбоохраны, которые могли бы выручить.
Потому от нечего делать толковали мужики, как говорят одесситы, за жизнь. Старший из них — Георгий Кялунзига, первым начал и повел разговор о том, что помнил и знал от дедов и прадедов про историю когда-то сильного, а теперь немногочисленного и несчастного своего лесного народа.

При царе оно как было: жили у моря, промышляли рыбой и зверем, торговали в обмен на пушнину с японскими, китайскими, английскими купцами. Оно бы все ничего, но среди купцов попадались такие, что не прочь были на дармовщину спустить шкуру и с самих охотников.
Убивали, грабили до нитки. Начинался голод, умирали люди. Как сейчас говорят — погибали свободными, голодными и от всякой заморской заразы. Было нас и тогда раз-два и обчелся, всяк мог обидеть.
Потому, чтобы сохранить свои роды, уцелевшим приходилось уходить подальше в глубь тайги, где злым людям их не так-то просто было найти.

Так и добрались прадеды до этой реки. О том, что белые люди строят селения на берегу моря, мы знали давно. Старейшины решили — живите и нам не мешайте.
Потом сюда пришли старообрядцы — добрые, честные и работящие люди, они построили здесь первый поселок с домами из бревен и назвали его Улунгой. Были староверы среди своих изгоями, ну вроде как каста неприкасаемых в Индии.
Они быстро сдружились с нашим народом. Жили мы мирно, хорошо и спокойно. После походов Арсеньева о русских в народе удэ много говорили. Мало кто из наших людей его видел с отрядом, но слух прокатился по всем поселениям.
Русские чиновники в этих местах редко появлялись. А на тех, что жили на берегу моря в бухтах Тернея и Ольги, наши старики пешком ходили смотреть и остались довольны, никто их там не обидел.

Громко заговорили о россиянах в тридцатых годах, когда стали нас объединять в колхозы. Трудное и непонятное было время. Заставляли пахать и сеять, собирать урожай. Самое неприятное — принуждали выращивать скот и ухаживать за ним.
Для удэгейцев привычно другое — поймать какого-нибудь бычка на мушку и шкуру долой. Сейчас животноводство и огородничество — дело привычное, а в те времена всех пугало.
Намного веселее дела пошли с пятидесятых, когда аборигенов Бикина переселили в новый поселок на Красный Яр и объединили в государственное промысловое охотничье хозяйство. Коротко — промхоз. Охота для лесных людей — занятие древнее, надежное...

Собеседником Георгия и напарником по несчастию был его свояк, киргиз по национальности, отслуживший армейскую службу в Приморье и осевший на этой земле навсегда — Койчубек Мажиков, по-русски — Николай.
Знал он историю Бохайского царства плохо, но жил среди потомков когда-то могущественного племени, память о котором бродит в потемках веков и будоражит умы историков нашего времени, напоминая о себе развалинами старых городищ.
Он хорошо помнил редкие долины и горы родной Киргизии, юрты милых сердцу предков, история которых в чем-то созвучна была рассказу говорившего свояка и будила мысли о далекой родине. Он внимательно слушал, больше поддакивал, заинтересовано спрашивал о нравах и обычаях удэгейцев, побуждая Георгия к дальнейшему разговору. Воспользовавшись очередной паузой рассказчика, спросил:

— Как оценивает молодежь и люди нашего с тобой поколения время жизни вашего народа при советской власти? Прикрыв раскосые глаза тяжелыми веками, Георгий надолго задумался. Потом медленно, подбирая слова, заговорил:
— Трудно ответить на этот вопрос, но попытаюсь. Если коротко, то жили мы, как жирные таймени из Красной книги — ловить их нельзя, икрометы охраняются, плодись в свое удовольствие. Нам строили дома, лечили в больницах и санаториях. Детей, сколько бы их ни было, с детского садика учили и кормили в интернатах бесплатно. Женам давали работу. Охотникам по низким ценам продавали лодочные моторы, наш вот из тех времен, бензин, снаряжение.
На охотничьи участки в сезон и после его окончания нас вывозили и привозили на самолетах и вертолетах бесплатно. В поселке, как в городе: школа, клуб, магазин, больница, пекарня, электричество. Все это вместе взятое хорошо и плохо! Плохо потому, что молодежь не спешила заниматься дедовским промыслом. Многие из девчат и ребят, получив образование, начинали работать в конторах, а то и совсем уезжали из села. Некоторые ударились в пьянство и воровство.
Одним словом, приучили нас к легкой жизни. Стали забываться старинные обряды, обычаи. Девушки, насмотревшись красивой жизни в больших городах, перестали выходить замуж за своих соплеменников. Стараются выйти за кого угодно: русского, украинца и, без обиды будь сказано, даже за киргиза. Подавай им, видите ли, симпатичных детей. А наших что — Бог красотою обидел? Печально, но чистокровных удэ сейчас и днем с огнем найти трудно, одни метисы ходят по поселку.
Это, с нашей малочисленностью, самое страшное. Сплошная ассимиляция по инициативе наших же женщин. Думаю, через одно-два поколения она приведет к исчезновению последних потомков мудрого когда-то народа. Наверно, время, как вода в реке, постоянно меняет все на берегах жизни людей. Иногда думаю, если бы не русские, а какой-то другой народ пришел в наш край полтора века назад, что сталось бы с нами?

Он замолчал и, глядя на быстротекущие струи реки, закурил.
— Все было бы так же, если не хуже, — сказал Мажиков.
— Вспомни, сколько народов исчезло с лица земли на пространствах Азии? И повел свою нить разговора:
— Что там рыться в глубине веков, когда у меня на родине, в стране гор и долин, где всего восемь процентов земли, пригодной для землепашества, в 1990 году произошли такие кровавые события, что и вспоминать страшно. А Дальний Восток — кусок лакомый для многих мечтателей дармового обогащения. Здесь все есть в земле, и все на ней растет. До самой Улунги охотники у всех своих избушек сажают огороды. Случись, не дай бог, и здесь такое, что было в Фергане совсем недавно, и от вас остались бы одни воспоминания в учебниках истории.

Славяне сами были под пятой монголов несколько столетий и цену крови знают. Потому и вам все дали, что могли, для мирного развития. Сейчас пошли другие времена.
— Вот именно, другие времена. Нищими стали наши старшие «братья»
— всех пустили на самовыживание, — прервал Койчубека свояк.
— Понаставили везде инспекторов и нормы добычи зверя, вылова рыбы так залицензировали, что хоть ложись и с голодухи помирай. У меня семья — шесть человек, всех с собою на этой посудине не повезешь. А мне инспектор в лицо тычет нормой провоза — не больше двадцати рыбешек. Кого я ими накормлю, одену, обую? И с мясом, прошла уж половина лета, а никто еще ни одной лицензии не получил. Рыба и мясо — наша главная пища, без нее мы болеем и умираем.
Пусть эти нормы будут для тех, кто решил за счет тайги обогатиться. И нам пусть останутся, но только с провозом по реке суточной нормы рыбы и мяса на каждого члена семьи. Я хоть раз в неделю накормлю своих домочадцев, чаще-то не поедешь — бензин дорогой. Отвечай — это можно сделать или нет? Он вскочил и, не замечая того, бегал по косе с криком, размахивая руками и подпрыгивая. Слова, что тяжелые речные голыши, клокотали в горле, с шипением вырывались наружу и падали на растерявшегося напарника, как шишки с кедра в ненастную погоду.
Казалось, еще секунда-другая — и он кулаками будет доказывать свою правоту. Он бегал и кричал Койчубеку всякие нехорошие слова, будто тот был виноват во всех бедах последних лет:
«Как я могу вырастить и выучить детей, если не могу купить бензина на одну поездку? А кушать они хотят каждый день. Жду спонсоров. Они, как ленки, жирные и жадные, гребут без всяких лицензий и путевок все, на что глаз положат. Им можно — у них есть дармовые, награбленные у нас же деньги. Развлекаются паразиты в свое удовольствие за счет моего труда». Неизвестно, как бы мог закончиться мирно начавшийся разговор об истории удэгейского народа, живущего на богатой природными ресурсами земле. Но из-за кривуна реки показалась лодка. В ней могли быть «здоровые» свечи к сердцу «больного» мотора — их надежды на продолжение жизни.