В наших краях все, кому необходимо было успокоить нервы, побыть какое-то время наедине с самим собой или восстановить пошатнувшееся здоровье, отправлялись на небольшой речной остров. Куда не так-то просто добраться. Тем, у кого лодка, катер или глиссер, попасть туда легко.
У кого же кроме резиновой надувной лодки ничего нет, приходилось добираться на попутных машинах к краю большого болота, пешком тащиться через обширную кочковатую марь с полной выкладкой: лодку, палатку, спальный мешок, снасти, кормовые припасы тащить на плечах до самого берега реки, а потом еще километр выше по ее течению.
Привлекал островок людей не только своей труднодоступной уединенностью, но и природной красотой. Десяток исполинских кедров вздымал к облакам свои суковатые вершины, цепляясь ими за облака. Роща молоденьких елок, среди которых рассыпались дремучие кроны-клумбы великолепных кряжистых дубов, да пара старых, склонившихся в поклоне над рекой тополей создавали его величие и уют.
Все остальное пространство занимали душистое разнотравье и бескрайнее море цветов. Был остров когда-то частью берега горной реки, скорее ее полуостровом, но в большую воду перешеек-пуповину размыло, образовались протока и этот райский уголок. Противоположный берег протоки покрыт густым лесом. Метрах в пятистах ниже, по ее правому берегу — залив с чистой как слеза младенца водой.
Одним берегом залива являлась каменная стена длинного и крутого хребта. Глубокие омуты в тени этой стены давали приют большим и малым рыбам, речным черепахам, бесконечному множеству птиц, четвероногим аборигенам окрестностей. Воздух, вода, деревья и цветы делали это место чарующим и привлекательным.
Теплым сентябрьским днем бабьего лета забрался на этот остров и я. Хотелось отдохнуть от суеты людской и набраться сил для предстоящих трудов праведных. Расположился табором под кроной дуба-великана. Накосил ножом копешку травы, улегся на нее и опьянел от запахов — благодать... Один на один с природой.
Утром следующего дня увидел плывущее по мари светлое пятно. Было ясно — это человек, и держит он курс к островному одиночеству. Забавно было за ним наблюдать: по мари двигалась срезанная тонким и плотным слоем тумана верхняя половина его тела. В отсветах первых солнечных лучей она деформировалась в светлое пятно, которое напоминало шляпу большого белого гриба.
По сторонам его торчали удилища, как соломинки, прилипшие к той шляпе. Постепенно выплывавшее над туманом туловище, толстое и неуклюжее из-за навешанных на спину и плечи рюкзака, мешков, мешочков, вырастало в ножку гриба. Так, еще не познакомившись, я окрестил его лесным деликатесом — боровиком. Скоро плывущее над туманом видение скрылось из глаз.
Заслонила его релка чахлых лиственниц и кустарникового березняка, что густой щеткой дыбились у самого речного берега. Через некоторое время из-за излучины реки появилась вместительная резиновая лодка, которая стремительно неслась к причалу моей тихой обители. Что-то в фигуре лодочника было до боли знакомое, но узнать его со спины я не мог.
Потому, на всякий случай, решил подготовиться к встрече с пришельцем. Спустился к причалу — небольшому омуту, имеющему вид помятого по краям ковша, с песчаным берегом. Кормчий вогнал свой «ковчег» в гавань, лихо развернулся и соскочил в воду. Повернувшись лицом ко мне, он приветственно поднял руки и протрубил:
— Рад видеть и приветствовать тебя, мой Робинзон! — и, лихо приплясывая в воде, поднимая тучу брызг, шутливо дурачась, пропел:
— Я прийшов — тебе нема, пидманула, пидвела... Но я нашел-таки тебя. Хо-хо-хо! Оказалось, нашел меня в этой глухомани мой старинный приятель, приехавший в гости из большого города, Якименко Геннадий Максимович. Когда-то генеральный директор крупнейшего в крае судоремонтного завода, ныне пенсионер, с кучей свободного времени и огромным желанием провести его среди друзей.
Удивительной души человек. Вот уж кого не ждал в наших краях. У него никогда не было свободного времени.
Познакомились и сдружились мы множество лет назад. Тогда человек-аскет поразил меня своей эрудицией, независимостью взглядов и суждений. Был вечно занят делами: торопился на заседания, совещания, в далекие командировки. Его громкий, басовитый голос, скорее иерихонская труба, нравился мне, и его слышали не только друзья и коллеги, но и в коридорах высшей государственной власти.
Жесткий и решительный в достижении результатов, он не боялся риска, принимая в необходимых случаях всю ответственность за неудачи начатого дела на себя. И, боже мой, как этот человек умел ценить редкостные минуты отдыха! В лесу, на природе он преображался и превращался в подростка с нелепым поведением незрелого возраста, телячьими восторгами, непредсказуемым поведением — прыжками, кувырками, беготней, криками-воплями.
Мало того, он был еще и любителем рыбной ловли на поплавочные и донные спиннинговые удочки. Посмеиваясь, бывало, говорил: — Истинная рыбалка — это когда с одной стороны крючок, с другой — дурачок, а рыбка в дегустаторах ходит. В минуты свободного полета это был водопад красноречия, юмора, оптимизма и счастья. Вот этот человек и добрался до нашего таежного острова.
Я понимал, что моему тихому одиночеству в одночасье пришел конец, и был доволен. Общение с таким — это же радость. День и добрая половина ночи прошли в разговорах о житье-бытие. Так сказать, в семейных разговорах: о женах, детях, друзьях с их проблемами и судьбами. Перед тем как уснуть, договорились порыбачить с утра в заливе.
С солнышком нырнули в облюбованное место. Низменный песчаный берег залива был разрисован следами: мелкими строчками енотовидных собак и лисиц, следками-тычками диких коз, бисерных отпечатков птичьих лапок. Большие воронки изюбриных копыт то тут, то там пересекались старыми и новыми следами — лаптями медведя. Противоположный скалистый берег по самому урезу воды, на протяжении метров двухсот, окантуривался неширокой террасой, кое-где прерываемой большими валунами.
Среди них образовались небольшие замкнутые лужи, созданные природой садки для рыбаков. В некоторых местах над водой, на высоте четырех-пяти метров, зависали короткие остатки стволов, упавших когда-то на скалах больших деревьев, которые, отражаясь в воде омута, украшали пейзаж и создавали атмосферу первобытности ландшафта. Друг мой перебрался на террасу, но перед тем предложил:
— Давай всю пойманную рыбу будем сажать в лужи-садки. Полюбуемся уловом, сфотографируемся и выпустим. Лучшую рыбину не по весу, а по вкусу — в уху.
— А что делать, если первая пойманная окажется лучшей для ухи?
— Ловим до вечера, потом отпускаем. Сами себе сотворим бальзам для души от удачи рыбацкой и духов речных не обидим.
Устроился Геннадий Максимович в удобном месте. Не успел закинуть вторую снасть, как на крючок первой попался чебак. И пошло дело... Я решил побродить со спиннингом, вдруг блесна соблазнит голодную щуку-старушку килограммов на десять. Бросал свою снасть, меняя блесны в заливе, протоке, реке. Увлекся и забрел далековато, до самого нижнего переката, но рыба на мое железо не бралась.
На обратном пути, в самом устье залива, ударил ленок и прочно сел на тройник: «Фу-у! Наконец-то. Слава богу, не пустой. Будет уха». Подумал с облегчением и побрел с доброй вестью к напарнику. Вышел на берег залива и от неожиданного зрелища затаился за ближайшим кустом ивняка. С одной стороны другого берега в воде по самые что ни на есть, со спиннингом в руках воюет с крупной рыбой наш рыболов. А там, где стоят удочки, ловит его дневной улов из природного каменного садка здоровый медведь-белогрудка.
Оба увлечены своим делом. Друг друга не замечают. Поскольку напарник был в воде уже по самые подмышки и выводил свою рыбину к пологому берегу, подальше от опасного «партнера», я решил, не выдавая своего присутствия, посмотреть на дальнейшее развитие событий. Медведь азартно бил своей лапищей по луже с такой силой, что часть улова всплывала оглушенная, другая выбрасывалась вместе с водою на камни. Остальные рыбы метались в воде, ища спасения, и тем самым вызывали, наверное, любопытство зверя.
В какой-то момент он неподвижно застывал на месте, всматриваясь в воду, потом подпрыгивал, отталкиваясь всеми лапами, и приземлялся в центре садка, зубами и лапами хватая добычу. Когда это ему удавалось, он, довольно урча, откусывал пленнице голову и выбрасывал тушку на камни. Когда не удавалось закогтить рыбу, он недовольно коротко рявкал и выбирался из лужи. Наверняка он уловил запах человека, скорее всего и рыболова видел, и уж точно слышал уговоры его, обращенные к севшей на крючок рыбине, и призывы к ней о достойной сдаче в плен.
Но, по-видимому, медведь решил: пусть каждый из них занимается своим делом, не мешая друг другу. Наверное, посчитал дистанцию безопасной для прямого контакта с конкурентом и в силу этих причин не обращал на него ни малейшего внимания. Товарищ мой, увлеченный ловлей, думал, что к его удочкам подошел напарник. В азарте размышлял: «Кто бы ни сидел на крючке — уха будет отменная, нужно только этого кого-то вытащить на берег».
Так они и рыбачили, получая каждый свое удовольствие от самого процесса ловли рыбы, а медведь еще и от свежего вкуса ее. Наконец человек выволок на берег свой трофей — красавца тайменя килограммов на семь. Срезал рогульку-кукан, пристроил рыбину, потряс ее, определяя вес и наслаждаясь тяжестью, заулыбался и двинулся к лодке, на ходу выкручивая рубашку. И только тут бросил взгляд в сторону насиженного места, где занимался своим промыслом косолапый рыболов. Увидев картину, ошеломленный рыбак остановился. Постоял с минуту, что-то обдумывая, и, приняв решение, присел, потом тихонько, на карачках, скрылся в прибрежных кустах.
По-за кустиками, крадучись, вышел к лодке, сунул улов в мешок, взял в руки наперевес весло, как ружье, и в полный рост вышел на берег залива, в аккурат напротив грабителя, стоявшего в тот момент к нему задом. Постоял, полюбовался на работу первобытного рыбака да как протрубит своим голосищем на полную мощность:
— О-го-го, приятного тебе аппетита, зверюга! От неожиданности медведь высоко подпрыгнул, развернулся, рявкнул, вроде как спасибо сказал, и в миг скрылся за камнями. Некоторое время мы тихо говорили между собой, обмениваясь впечатлениями от увиденного. Не часто и не каждому доводится за медведем-рыболовом в природе наблюдать. И только решили, что рано потревожили воришку, можно было бы еще полюбоваться, как чуть в сторонке от садка вновь появилась морда медведя.
У нас непроизвольно вытянулись шеи в попытке лучше его рассмотреть. Не тут-то было, из-за большого валуна торчала только его морда. Смотрел он на нас без страха, с любопытством, поминутно поворачивая головой, прижимая уши, прислушиваясь и принюхиваясь. Он, как полководец перед боем, оценивал противника и выбирал оружие для достижения победы. Мы на всякий случай ретировались к лодке. Видимо, он решил, что пришло время для атаки, но лишняя проверка никому еще не вредила — вытянув морду, медведь заревел утробно-низко. Мой напарник ответил ему:
— О-о-ууу. 0-го-го. А-а-уу, — голосище-то дай бог каждому. Мишка в ответ протяжнее и короче: — Г-ыыы-хрок. Гры-ыыы-ук. Г-ыы-хорк. Минут на десять устроили они этот дуэт на пробу голосов, а может, спевку. Бог знает, что мог бы подумать случайный человек, вдруг окажись в этих местах. Потом зверь решил, что с него хватит, харкая и хоркая, помчался в дальний конец залива.
Утром приехали в залив. Оба его берега были истоптаны свежими медвежьими следами. В садке не осталось ни одной рыбки. Максимыч громко покричал, но залив, река и лес не ответили. Слышался только ворчливый голос воды в протоке, она как бы выговаривала нам: «Ребята, не шалите, успокойтесь. Всему свое время. Хорошую встречу со зверем природа редко дарует людям. Поигрались вечером, и ладно. Займитесь своим делом и не тревожьте больше тишину».
