Все началось с того, что пришел ко мне в гости друг Виктор Иванович Лобанов - ветеран труда, орденоносец, степенный и рассудительный человек семидесяти лет от роду. Присели к столу. За компотом с ватрушками он спрашивает:
- Помнишь, Михалыч, я тебе про соседа рассказывал.
- Было дело, про пьянчугу и дебошира, но я уже не помню подробностей.

Виктор Иванович хмыкнул:
– Как так не помнишь? Чай ни девка с дырявой памятью, но, коли так случилось, повторюсь, а ты, слушай и запоминай, больше рассказывать не буду.
– Быть может, ты уже знаешь о том, – неторопливо начал он, – что у нас теперь новый сосед по лестничной площадке, а бывший, про которого я тогда рассказывал – седой, бородатый скандалист и пьяница Санька Хренов, переселился на второй этаж. Съехать-то он съехал, но в соседях остался, что особой радости нам с женой не приносит. Потому как теперь он живет прямо над нами. Но сейчас не о нем речь.
Дело в том, что в его квартиру на первом этаже, что напротив моих дверей, въехала молодая, лет под пятьдесят, пара соседей – Нина и Николай Питаевы. Оба трудяги каких поискать! Даже, на знакомство с соседями времени у них нет, а это, сам понимаешь, непорядок. Это, понимаешь ли, наводит, особенно людей серьезного или преклонного возраста, на определенные размышления. На работу уходят чуть свет, домой приходят, когда любопытствующих жильцов подъезда сдувает ночная мгла на покой, кому это надо?
Конечно, соседям, что живут на верхних этажах, все равно кто там ниже их поселился. А нам нет. Как-никак на одной площадке живем, а это значит, что соседи-то мы контактные и рано или поздно, так или иначе, а придется знакомиться, лучше бы по-хорошему. Что от них сейчас ждать – руку помощи и взаимное понимание или камень за пазухой?
Пугали меня и мою Анну Алексеевну мысли о соседях, и не раз на эту тему мы вели разговоры:
– Не приведи Бог, коль и эти с получки зашумят, загуляют, а то передерутся, и в следующие дни будут надоедать, разыскивая свидетелей появления фонарей под их глазами или рассыпавшихся по площадке зубов. Или за неделю до пенсии каждый день, а то и по нескольку раз в день:
– Сосед, займи денег, кот голодный сидит, пойду рыбки ему куплю, – впрочем, каждый раз соседский финансовый кризис объяснялся разными причинами, – то ему срочно нужно бежать в аптеку, то чинить зубы которых нет, то с внучком, которому за сорок, случилась беда и понадобились гроши чтобы его вызволить. Причины выдвигались разные, а цена им была одна – сто рублей, стоимость бутылки алкогольного суррогата. С Хреновым такое часто бывало, теперь у него проявилась еще одна беда – напьется, как он говорит «водяры» и, ложиться отсыпаться под «музыку» открытых кранов на кухне или в ванной. Топит меня, негодяй, по два раза в месяц. И у новых соседей, постоянно трутся два подозрительных неразговорчивых Геракла лет за двадцать каждому. Пока четверо новеньких делали квартирный ремонт, мы с Анной нервничали и размышляли:
– Сейчас они заняты делом и ведут себя незаметно, а кто знает, каких подвигов от них ждать с получки? Не пришлось бы занимать круговую оборону. В наши-то годы воевать не получается, староваты для воинственных дел. В состоянии такой вот напряженности прошло месяца три. И вдруг, в какой-то солнечный сентябрьский день, у входа в подъезд, где при открытом окне моей кухни слышался даже пук воробья, раздался оруще пьяный и матерный в три этажа говор Сашки Хренова:
– Ты, новенький, твою, раствою и разъедакую женщину, дай до пенсии сто рублей на пузырь беленькой.
В ответ уверенный мужской тенор:
– На водку не подаю. Хлеба тебе, если хочешь покушать, куплю, крупы могу взять в соседнем магазине, чтобы ты не умер от голода. Бесплатный совет тебе, Александр, даю – воздержись от водки и прекрати матюгаться. Не то Боженька язык перцем «Чили» натрет, или совсем его тебе оторвет…
– Пошел, ты со своим советом и Боженькой, козел… – Закончить Сашка пьяную руладу не успел. Во дворе загремела скамейка…
И тот же спокойный голос:
– Это тебе за козла, а это за Боженьку и хамское поведение, а это…
Я подошел к окну. Ударить в очередной раз сосед соседа не успел, на руке повисла Нина:
– Коленька на кой шут он тебе сдался. Еще в ментовку заберут. Помилуй Бог сидеть в изоляторе из-за этой кучи дерь…
Николай, вдвое меньший от только что названной бородатой, неопрятной и вонючей кучи, швырнул пьянчугу на пискнувшую скамью:
– Предупреждаю, еще раз услышу сквернословие среди женщин и детей, зашибу.
И завершил новый сосед процесс перековки кадров словами:
– Прости меня, Господи. Сподобило же человека с такой дикой внешностью в побирушки определиться, – он плюнул дебоширу под ноги и ушел с женой в дом.
А Саня, его и в шестьдесят звали Саней, потихоньку матюгаясь в косматую бороду, поднялся на ноги и тихой мышью юркнул в открытую дверь подъезда.
Саня, Мои страхи, по поводу новых соседей, при виде такого потрясающего воспитательного сюжета сами собой испарились. На душе потеплело. Под вечер сходил я в «Ксюшу» – продмаг по соседству, взял бутылку кагора для разговора и пошли мы с Анной к Питаевым: знакомиться.
М Мы имели интерес узнать подробности из первоисточника о них самих: откуда, каким ветром их сюда занесло, где работают? И вообще, как говорят на деревне у нашей бабушки, – при весёлом застолье с салом и стопочкой «вдарить степенно по их родословию». Николай сразу понял соседский зуд, а поскольку Питаевы с этого дня были в отпуске и собирались под «бабье лето» съездить на море, то и они были заинтересованы в более близком знакомстве с нами – кому-то же надо было присмотреть за квартирой в их отсутствие. По такому случаю, в рамках дипломатичного гостеприимства, достал и Николай из холодильника враз запотевшую бутылочку водки. Пошли тосты: за знакомство, дружбу, здоровье и отпуск.
Закончить мысль Виктор Иванович не успел, совсем не во время, пискнул телефон. Друга моего разыскивала жена, Анна Алексеевна. Голос ее напряженно звенел:
– Михалыч, здравствуйте. Дайте, пожалуйста, трубку Виктору.
Разговор у них получился стремительный:
– Что-о? Да? Бегу?!
На ходу, одеваясь, он говорил:
– Извини, дорогой, трубу отопления прорвало в гараже, а там машина, картошка, овощи…
И уже в дверях:
– Михалыч, при случае договорим. Сам понимаешь…
Не встречались мы долго. Уже и зима заканчивалась, правда морозы еще крепко трещали по ночам, но день-то длиннее стал. Время наступило переломное – и дома не сидится, и в гости не побежишь из боязни подцепить простуду или крылатый грипп. Скука. Женщинам проще, часами висят они на телефонах и все о каких-то своих ля-ля-ля, тра-ля-ля, цветочки-лепесточки, а то сутками лепят семена на туалетную бумагу – готовят телегу к лету в морозы.
У мужиков сложнее, не могут они ни о чем говорить. Не тот душевный склад. Мутит их от пустых разговоров. Но нужно отдать должное природе – она позаботилась о сильной половине человечества в нашем городке, и снегу навалила, чуть ли не по окна первого этажа. С ноября по март снег подсыпала. Создала зима мужикам фронт работ от рождества до Великого поста. Чуть ли не каждый день приходилось чистить подъездные пути к гаражам и дачам от снега – дело нудное, тяжкое. Добираться до ворот приходилось, перелопачивая кубы и тонны снега. Он легкий и пушистый только когда падает, а уляжется, так и грейдером, порою, не сдвинешь. За день намается человек с лопатой до чертиков: спина гудит, в коленях дрожь, в груди хрипы появляются, в глазах то свет, то тьма, в ушах стук и комариный писк, нет, тут не до гостей. Здесь на первое место выдвигаются диван с телевизором, еженедельник «АиФ» и местная газета «Победа».
Только когда чуть-чуть потеплело и весеннее солнышко осадило потемневший снег, появился, с полуторалитровой бутылкой жигулевского пива мой друг. Уселись мы после долгой разлуки на кухоньке и под пиво с соленой килькой завели разговор по душам.
Не успели жигулёвское допить, как перевел Виктор стрелки нашей беседы на своего соседа, да так ловко и красиво, что через пару минут я въявь представлял себе не только события, но и лица героев его рассказа. В подробностях знал, чем и как живут соседи моего друга на другом конце шахтерского микрорайона.
– В прошлый выходной, – говорил Лобанов, – были они у нас в гостях. Это надо, Михалыч, слышать собственными ушами. Иначе можешь не поверить. Они, и через тридцать лет совместной жизни сохранили в себе первовлюбнность семнадцатилетних ребят с какой-то детской открытостью и незащищенностью. Наперебой рассказывали нам о себе, семье и своих делах. Удивительно открытые люди.
– Виктор Иванович, – говорил Коля, сидя за столом, – происхождением я из известного на весь Алтай рода, основателем которого был мой прадед Абрам Михайлович Питаев. Хорошим и крепким духом был основатель нашего дома. Сто шестнадцать лет прожил он на белом свете. Повидал в жизни чудес столько, что нам и не снилось. Детей у него было много, хозяйство держали большое, и жить бы им долгие годы трудом праведным, да вмешалась в их дела революция с перестройкой сельской экономики. Прадед, как только дело дошло до колхозов, схватился, было за ружьё, но отговорил от бунтарства старший сын – Феопент Абрамович:
– Батя, против власти не попрешь, она из-за одного бунтаря всю семью перестреляет, угомонись. Хлеб и новой власти нужен. Посмотрим, что она дальше-то делать будет.
Власть долго не размышляла и упекла инакомыслие в раскулачивание. Детей его сослали кого куда – одних руду добывать, других города новые строить без всякой переписки с родственниками и знакомыми. Предки знали чем грозит потеря кровных связей и говаривали:
– Нет связи и ты отшельник – человек без рода и племени.
Вот так в безликой толпе классовых врагов и рассыпалась питаевская родня. Пунктиры их следов какое-то время прослеживались от Днепрогэса до самого Магадана, со временем исчезли и они. Жуть.
Прадеда, деда и отца моего со всеми чадами отправили заготавливать лес для нужд государства на Дальний Восток. Завезли их в лесозаготовительный пункт поселка Бичевая, хорошо хоть не расстреляли.
В Бичевой на реке Хор я и родился. Места там таежные, глухие, богатые. Греховным делом считалось завалить на своем огороде косулю или лося. Старожилы говорили, что приходит зверь в поселок к людям за помощью – спастись от волков, тигров, росомахи и голода. Считалось, коль хочется тебе лесных деликатесов, действуй со зверем на равных, бери ружье и тропи его в тайге. Всё, что добудешь – это твое, а в поселке по зверю стрелять не моги – грех непростительный.
Рос я, как и вся ребятня в то время росла, только что в пионерах и комсомоле не состоял. Состарившийся прадед из принципа не разрешил вступать в коммунистические молодёжные организации, сказал, как отрубил:
– Не дело нам позорить себя душегубством. Не хватало еще в своем доме содержать малолетнего сыщика. Своего Пашку Морозова.
– С того пионерского возраста занялся моим воспитанием Феопент Абрамович, мой дед. Лет с шести научил он меня таскать из реки чебаков, харюзов, пескарей. А в десять – стрелять из ружья лучше снайпера. На сорок метров из тулки в спичечный коробок попадал.
А то бросит дед в лодку рюкзак, примостит у борта пару удочек с мухарями, меня отправит в нос с ружьишком, и летим по реке на недельку к костру, комарам и мошкам. Он, бывало, смеётся:
– Не дрейфь внук, закаляйся!
Однажды, в конце сентября, мне лет тринадцать было не больше, плыли мы по крутобережной протоке сплавом. Осень хорошее время в тайге. Воздух в парашютиках паутинок. То там, то тут полыхнет малиновой зорькой лимонник, калина или моргнет из зарослей пучком рыжих ягод рябина – красота. Даже в тихий день тайга радует слух несмолкаемым шорохом разноцветного листопада – благодать.
Поднял дед мотор, чтобы винтом гальку не цеплять. Дрейфуем. Он тихонько лодку в русло веслом правит, чтобы не шаркала днищем о дно. Тихо. И вдруг неожиданно, с треском, появляется на крутом берегу, как раз над моей головой изюбр. Дело было перед гоном, и как ни тихо мы плыли, зверь услышал подводный цокот камней от шубуршания лодки и решил, что бредет по протоке бык-конкурент, которого надо прогнать, и вскочил на ноги. Малой я был, а тот час вспомнил дедово наставление:
– Не боись, внучок, крупного зверя, пуля – она кого хошь остановит!
И грохнул дублетом – разом из обоих стволов по бычку. Он в полтора центнера весом, от неожиданности и боли рябчиком взвился над протокой, а потом с высоты двух-трех метров грохнулся поперек лодки. Вылетели мы с дедом со своих мест по встречным орбитам. Только и помню, что чуть ниже меня, мелькнул в сторону носа лодки дед, а секундой раньше она не своим голосом крякнула. Очухался в воде. Выбрел по мелководью к маленькой косе, и увидел метрах в пятнадцати ниже от себя деда. Ему и вовсе не повезло, совсем худо было: воды в том месте, где он приземлился, было чуть-чуть, но снизу-то подмачивало. Попкой он промеж крупного галечника примостился – ни дать, ни взять казак в седле, но было-то ему больно, ведь не на копну сена с размаху уселся. Сидит среди скользких камней, охает и гребет руками по воздуху в сторону косы. Потерял видно от неожиданности и боли соображалку, никак включиться не может. Я ему деда, деда, а он, пока в себя не пришел, всё греб. На косе покрутил головой и рассмеялся:
– Ну, ты, брат, даешь. Одним выстрелом быка свалил, лодку развалил, дедку своего чуть было на тот свет не отправил. О-хо-хо-хо!
Смеялся он. Ругать и вовсе не стал. Поздравил с удачным выстрелом, обнял, задрал седую, кудлатую голову к небу и закричал громко, дребезжащим голосом на всю ближайшую округу:
– Батя-я-я, у мово внука в жилах наша кровь бежит, смелая кровь, Питаевская-я! Знай наши-и-х!
Так оповестил дед оставшегося дома прадеда. Ему в радость, – говорил Николай, – а меня два дня трясло со страху перед тем зюбряком. А если бы он свалился на голову мне или деду? То-то была бы – «на-ша-а кровь», передразнил я тогда деда.
В другой раз уткнется дед лодкой в берег какой-нибудь протоки, привяжет ее веревкой к живому дереву чтобы сама не уплыла. Притопчет рядом траву, к двум веткам на тесёмках подвесит полог-палатку и вот он: бивак, стан и табор. После чего осмотрится на все четыре стороны, ткнет рукою перед собой и, топаем мы километра три-четыре через марь по кочкам и болотной жиже к неизвестному безымянному озеру. Ходили не зря. До сих пор не могу понять, по каким приметам он находил в бесконечных марях небольшие озерца полные рыбы? Бывало, столько её наловим, что одной ходкой не унести. Приходилось по два и три раза ходить. Разложим улов по рюкзакам, и топаем через марь. Ноги-то устанут, совсем не идут. Дед подбадривает уставшего внука разговорами и порой так увлечется своей же историей, что и про меня забудет. Топает себе по болоту, рассказывает:
– С твоим батей Дмитрием Феопентовичем, до того как их бригаду на вахтовый метод перевели, ходили мы рыбачить под скалы, в прижимы. Вот там были уловы, по пять пудов красной рыбы брали. Тяжеловато было выносить, но куда деваться, справлялись…
Довольный собою оглянется дед, а внука нет. Далеко сзади, метрах в пятидесяти, торчит его белокурая кудрявая головенка маячком среди кочек. Сбросит он рюкзак и назад. Посадит помощника на плечи и несет на табор, к лодке. Там ворчит:
– Пали костер, ставь чай.
А сам обратно, за оставленной под кочкою рыбой.
– Натаскал меня дед к совершеннолетию так, – рассказывал Питаев Виктору Ивановичу, – что военкоматовская призывная комиссия определила меня, сухопарого и бледнолицего, среднего роста паренька в отдельный батальон морской пехоты. Три года охранял я, – говорил Николай, – запасной аэродром ВМФ за железнодорожной станцией «Ласточка», что рядом с деревенькой Игнатьевкой, а это вам не трали-вали, это общевойсковая элита.

2

До этого момента Нина с Анной говорили о чем-то своем, – рассказывал мне Лобанов, – а как дошли мужики до морской пехоты, его жена разговоры с соседкой отложила на потом и торпедой врезалась в мужской разговор:
– Виктор Иванович, вы представить себе не можете, каким был Коля в молодости. Это он сейчас повзрослел, заматерел, а тогда был орлом, скорее белокурым ангелом в якорях и лентах, влюбилась я в него сразу и на всю жизнь.
И повела женщина свой рассказ:
– Мои родители Надежда Антоновна и Анатолий Алексеевич Ильюшенко приехали в Приморье переселенцами от Азовского моря из города Жданова ранней весной 1975 года. Мне лет двенадцать было тогда. Хорошо помню, что в селе Игнатьевка встречали новосёлов хорошо. Нам дали новый дом с усадьбой. Помню: в сарае буренка, кожа да кости, едва мычала, не то чтоб доиться, стоять не могла. Случись в зиму, сдохла бы коровёнка, а так выходили, откормили скотинку зелёной травою. По двадцать литров молока в сутки стала давать. Нашим родителям селение понравилось. Мама говорила:
– Деревенька уютная, славная. Деревянные, почти новые клуб, фельдшерский пункт, почта, магазины. Красивые улицы, дома, животноводческие фермы. Хорошие дороги. И для невест помимо деревенских женихов, – смеялась она, поглядывая на меня, – был дополнительный выбор из армейских ребят. С севера службу несли пограничники, с востока, в двух километрах от села стояли локаторщики, а морской аэродром с запада прикрывали морские пехотинцы – все парни, на загляденье. С восьмого-девятого классов девчонки по женихам пристрелку вели, а к выпускному классу уже – «бах, бах и…в цель».
Приехали мы в самом начале марта. Не успели толком осмотреться, как пригласили новоселов в клуб. Пришли, а там народу битком набито. Отмечали в деревне день памяти взорванной и обагренной кровью весны 1969 года в войне за остров Даманский, который был в пятнадцати километрах от этой самой Игнатьевки. Очевидцы-соседи нам рассказывали:
– Сначала через село пронеслась подмога погибающим пограничникам, потом вокруг него стал формироваться армейский кулак, на случай ухудшения военно-стратегической обстановки. Отсюда же вскоре уходили к границе и вступали в бой солдаты 135-ой мотострелковой дивизии. Рвались к умытым кровью берегам и известные в стране корреспонденты центральных, местных газет, журналов, репортеры и операторы телевидения. На час-два квартировались они у местных жителей – согреться, перекусить, расспросить и прорываться дальше, туда, где шла война. Нагляделась тогда и наслушалась деревенская детвора знаменитых и интересных людей, порою дух захватывало, не верилось, что известные люди появились в приморской глухомани. Каждого хотелось потрогать и на всю жизнь запомнить.
Война закончилась быстро, но если бы, вы, Виктор Иванович, знали, насколько высоко среди местных жителей поднялся авторитет человека в военной форме. Годы прошли, а память людская сохранила и лица и говор ребят пограничников. Даже я, человек новый, ребенок совсем, в тот день поняла, кто за эту деревню жизни своей не пожалел и впредь не пожалеет. Потому, спустя годы, я совсем не случайно влюбилась в Николая и родила ему двух защитников Родины – Андрея с Антоном. Вы, наверно, их видели – соколы ясные, помогали нам с ремонтом квартиры. Помощники, каждый отдельным домом живет, а считай два месяца, с утра до вечера, мыли, строгали, скребли…
Познакомились мы с Колей случайно. – Продолжала Нина, – так сложилось, что на небольшой полянке у нашего дома кучковались по вечерам девчата и парни с соседних домов. Соберемся и толкуем о последних молодежных делах. Порой засидимся у дома: песни поем, частушки заучиваем. Чаще расходились. Одни торопились в библиотеку или клуб, другие на танцплощадку, третьи отправлялись гулять по центральной деревенской улице – песни горланить или целоваться в укромных местах. Однажды, на закате солнца, в один из таких вечеров пришли на наши скоротечные посиделки трое матросов, я тогда еще в школе училась.
Быть может, я его и не выделила бы среди других ребят, но помог случай. Дело было после дождя, дорога вся в лужах. Идут они по обочине обходя грязные лужи. Начищенные, наглаженные, пахучие – не ребята, а юная прелесть идёт. И догоняет их на машине Мишка Одуванчик – озорной водитель директора совхоза. Несется Мишка на матросов-соперников, как ошпаренный, грязная радуга из-под колес во все стороны брызжет. Двое матросиков растерялись, обреченно приткнулись на самом краешке дороги, а третий в одно мгновение сделал два сальто и уселся на заборе по ту сторону дороги. Тех двоих Мишка уделал, как Бог черепаху – забрызгал, заляпал. А мой суженный с забора прыг-скок, чирикнул что-то типа чао-какао, помахал ручкой у виска вслед машине, после чего небрежно отряхнул клеши и павлином к девчатам – знакомиться. Вот после того вечера и по сей день, любуюсь я своим морячком.
Понимаешь, Владимир Михайлович, – чуть не взахлеб говорил мой друг, – слушал я задушевные суждения Нины о войне, мужчинах в форме, муже, детях, и волей неволей смахнул слезу. Сам знаешь не хлюпик, а тут оконфузился. Думал, что красиво о таких делах могут говорить только две женщины в мире – твоя Галина и моя Анна, ан нет, есть еще и другие приятные женщины в русской деревне. Совсем уже поздно, на этой оптимистичной ноте, мы закончили в тот раз разговор.
Наступило лето с огородными делами: сажать, полоть, окучивать, запасаться продуктами на следующий год. Рутина, а что делать? На государство надежды никакой, оно своей жизнью живет в отрыве от людей.
Нужно сказать, что с Виктором и Анной мы были соседями по дачам, потому с весны до осени встречались каждый божий день. Порой ездили на одной машине, готовили обеды на одном костре, кушали за одним столом, и в земле ковырялись рядышком. И не было дня, чтобы хоть раз Питаевы в наших делах сделали прогул. О чем бы ни начали женщины разговор – про рассаду ли, цветы, помидоры, тут как тут появляется в их разговоре Нина. Не успеем мы, мужики, про трамблер или стартер пару слов связать и, вот он Николай Дмитриевич Питаев – водитель статридцатитонного БЕЛАЗа, сыплет устами Виктора советы, соображения, рекомендации.
Задумался я, чего это ради, совсем не знакомые люди ворвались в нашу жизнь, и целый год пытаются навязать нам через моих друзей-приятелей свой стиль и свои взгляды на жизнь. С одной стороны мне это нравилось – интересно было знать, чем и как другие люди живут, а с другой настораживало – к чему это наваждение? И как-то по осени вечером, я осторожненько, намёками завел разговор в эту тему с Галиной Васильевной. Суть она сразу поняла и говорит:
– Слушаю я Виктора с Анной и понимаю, сколько им пришлось в жизни хлебнуть гадости и хамства от дурных людей. Знаешь, так с иными семьями бывает: куча детей, папа при деле, мама при детях, одними мыслями живут, растут и дышат одним воздухом, и смех и слёзы делят на всех под общей крышей. Наконец выросли, и пошло поехало кто в лес, кто по дрова. Рассорятся, разбегутся кто куда. Потом, до самой смерти, что-то делят, вспоминая быльем заросшие обиды. Сворачивают друг другу кровь по пустякам, сокращают друг другу жизнь. И что ни делай – бесполезно, не получается взаимопонимания хоть караул кричи. Думаю, что и наши друзья не находили контакта именно с такими людьми. Оно бы разъехаться, да квартиры, как и коней на переправах не меняют. К тому же вопрос, а где гарантия, что будет польза от размена? Одни люди бок о бок как братья живут, другие кроме гадостей ничего не видят, живут по пословице – «В чужом глазу соломинку видит, в своем бревна не замечает».
Сейчас у Анны с Виктором, в кои веки, появились рядом, через площадку, замечательные соседи и жизнь их освободилась от постоянного ожидания неприятностей. Они и говорят, как могут об этом нам. И дело, Володя, не только в этом. Дня три назад я говорила с Анной и нечаянно зацепила в разговоре эту тему, и знаешь, что она рассказала?
Пришли, – говорит, – трое забулдыг под мухой, уселись под окнами, пиво пьют и через одно человеческое слово, сыпят во все горло по десять нецензурных. Наплевать им, что рядом женщины, дети, старики. Сколько ни просила угомониться и разойтись, пугала милицией, в ответ они ржут и хамят. Не знаю, – говорит, – как с языка сорвалось, но ляпнула, что сразу на ум пришло, пойду просить о помощи Колю Питаева.
Двое, заслышав такую угрозу, враз примолкли и спрашивают:
– А где он живет?
Я, – говорит, – в ответ соврала, кто знает, что у них на уме:
– Да вот он, в соседнем подъезде.
Двое засуетились, давай закуску и выпивку в пакет складывать, а третий, беззубый, шепелявит:
– Куда, чудаки? Нас трое, да мы ему бока намнем, вякнуть не успеет.
Второй собутыльнику скороговоркой наговаривает:
– Кореш, делаем быстренько ноги. Это тот самый мужик, который на день автомобилистов Ваньку Камбала, за дебош в честной компании, скрутил бантиком – связанные ноги через спину веревкой зацепил за шею, да так и оставил, под собственным присмотром до утра. И сколько ни просил его пришедший в себя Камбал об освобождении, Коля уперся и, как в фильме про Шурика, толкует Камбалу – «…надо Федя, надо…». Только утром отпустил Питаев укрощенного Ваньку домой, с напутствием:
– Думай, Ваня, думай, к твоей силушке еще бы и каплю мозгов, человеком бы стал.
Ты, кореш, Камбала знаешь, – проводил дебошир политбеседу с собутыльником, – он сам может с десятком не хлипких мужиков схватиться, а тут тихим сапом ноги унес, и нынче обходит этого Коляна десятой дорогой. Так что, братан, если у тебя ума больше чем у комара г…а делаем ноги, не то худо будет.
До ее рассказа я думала, как и ты – «что, для чего, почему, отчего»? Теперь поняла, хорошие соседи, что кольцо с бриллиантом – блестит, согревает, в дом беду не пускает.